Как известно, переводчик принимает – или должен принимать – цвет того автора, на котором сидит. Ясно, кого это напоминает.ХАМЕЛЕОН КАК СИМВОЛМаскировку хамелеона часто ошибочно воспринимают как простой обман. Однако на более глубоком уровне она символизирует выдающуюся способность к отзывчивости и эмпатии. Чтобы по-настоящему слиться со своим окружением, необходимо сначала досконально прочувствовать и понять его. Спокойный наблюдатель, хамелеон учит искусству видеть мир глазами других, воспитывая в нас ощущение взаимосвязанности, превосходящей любые поверхностные различия.Ну чем не переводчик?
Всегда интересно, как грамматика влияет на мозги и наоборот – представления о мире на выбор языковых средств. Вот, к примеру, английское fall in love. С одной стороны, понятно: у бедняг плохо с морфологией, они не могут соорудить из кусочков слово влюбиться (кстати, сразу хочется поразмыслить над этим "ся": оно добавляет слову активности, самостоятельности – берешь сам себя и влюбляешь, – которая вообще-то русскому языку не свойственна: вспомните, сколько в нем безличных вроде слышно, видно, грустно, показалось и не спалось, есть даже пассивное мне полюбилось!). С другой тоже ясно: в русском есть соответствующее впасть (во что-нибудь) в переносном смысле. Но принципиальная разница вот в чем: впадают по-русски почти исключительно во что-то плохое: в ярость, в истерику, в безумие, в ступор и т.д. – ряд практически бесконечный. Кажется, самое хорошее, во что по-нашему можно впасть, – это детство, но когда тебе говорят, что ты в него впал, это едва ли стоит считать комплиментом. Изредка впадают и в хорошее, но всегда только с ироническим оттенком (у Достоевского кто-то, кажется, впадал в добродушие). И тут языковая идея понятна: падают же вниз, а что внизу может быть хорошего? Все хорошее наверху. Но по этой логике выходит, что англоязычные люди считают любовь чем-то плохим; ну или по крайней мере в этом их fall in love сквозит странное безволие (опять же, странное для их языка с его акцентом на самостоятельность и ответственность субъекта).Вот и думай, чей язык тут ближе подобрался к реальности. Или реальность просто формируется языком? Ну и еще, конечно, жалко этих оттенков, которые теряются при переводе и которые надо чем-то компенсировать – что, увы, не всегда удается.
При переводе иногда спотыкаешься как будто на ровном месте. Пришлось мне намедни, то есть я хотел сказать давеча, разбираться со словом, от которого я вовсе не ждал никакой подлянки. Слово это – suburb. Ну пригород и пригород – мне ли, потомственному замкадышу, не знать, что это такое и чем оно отличается от нормального города! Я и перевожу спокойно – тут у меня пригород, там пригород, – но потом чувствую: что-то не то. Полез в Википедию: батюшки, а все эти пригороды в черте города!Ага, думаю. Значит, suburb – это что-то вроде спального района на городской окраине. И опять мимо, причем сразу по обоим пунктам. К примеру, оксфордский Джерико (Jericho) никакой не спальный, а очень даже богемный. Да и не на окраине он совсем: в Оксфорде тоже есть кольцевая, и до нее из этого самого Джерико в любую сторону еще три дня на лошади скакать. Но пока карту не посмотришь, этого не узнаешь, а словари, даже англоязычные, только путают, потому что про suburb там написано вполне однозначно: a residential area located on the outskirts of the city. Outskirts, Чарльз!В общем, эти чудаки продолжают называть suburb’ами даже те районы, которые были пригородами еще при царе Горохе, то есть при короле Артуре. Джерико и правда находится за старой городской стеной, но казалось бы, кто теперь об этом помнит! А вот они помнят. Но в словари записать не считают нужным: сами должны понимать.И похоже, не я первый столкнулся с этой неприятностью, потому что где-то в сети мне встретилось изящное русское слово субурбия. Но так переводить у меня что-то рука не поднялась. Решил, что лучше уж буду писать по-простому: у нас на районе.
