Человек я конченый, тут не попишешь. Мой психолог – чувак с усами закрученными (словно к носу пытался хер подтянуть, навивая колец-держателей) – говорил:– Давай-ка восстановим события. Когда ты впервые вообще ощутила, что у тебя не имеется собственной Родины, а за обретением покоя и счастья тебе надо ехать в ебеня и джунглищи?Он у меня вообще альтернативный чувак. Из тех, кому что-нибудь скажешь – и он уже всё жабо себе обсморкал, пошел пятнами, плачет – неприятное зрелище. Его любимые истории про моё это детство – это как меня дважды бросали родители: один раз вручив очень правильной бабушке, которую я впоследствии называла матерью, другой раз – забрав к абсолютно неправильной, которая учила меня верить в Бога, воспитывая при монастыре псалтырём и кадилом. А родилась я вообще в Будапеште, где мои родители служили Родине – весьма размыто ее представляя тем более. Отец был прапором, мать – заведующей большого офицерского ресторана в Буде. С ними я не росла, но росла в подгузниках: моя жопа в почившем Советском Союзе их первая вообще протестировала. Возможно, моя бабушка их и стирала – об этом история скромно умалчивает. Количество "переездов" психолог тоже считал: и в посёлок к заводу щебня и гравия, который построили вокруг карьера семь зэков. Там было шесть пятиэтажных хрущёб. И школа – почему-то за вторым, сука, номером. Хотя была она там единственной. И в областной потом центр, и через семь городов – я словно ощупью пробиралась по огромной России, каждый раз увеличивая свои дерзновения. Быть может, я могу позволить себе целый клуб, а не дискотеку в спортзале с двумя фонарями. Быть может, у моей улицы будет название. Быть может, кроме Библии есть еще книжки-то. Мой отец – украинец, помер еще до событий. Моя мать – из России, жива и здравствует. Я – вообще ниоткуда, но были сюжеты, развернувшие меня мордой в Юго-Восточную Азию. И с тех пор я всегда уезжаю сюда – пересобраться, осознаться и подержаться за сущее.И сейчас камера отъезжает немного, показывая вам нелепое совершенно создание: маленькую девочку, которая смотрит, как ее папаша заводит "Урал" и кладет на руль толстоватые руки. Загорелые в мясо, потому что без варежек. От мотоцикла исходит какой-то душок – то ли свободы, то ли затхлости с плесенью. Потому что в коляске – какие-то тряпки, это место вообще навсегда, сука, проклято. Но вот там, на руле, хорошо. И всего-то и надо доказать папаше, что я, в общем-то, тоже практически сын: мне можно в восемь давать порулить, подержать на охоте ружьишко, а поведение я своё скорректирую. Его еще не раз прямо в школу вызовут – за то, что я дала пизды старшекласснику. И он будет вот эту историю на рыбалках своих мужикам рассказывать. Мол, представляете, десятиклассник – здоровый жбан! А моя ему – хрясь по яйцам!И как же так вышло, что при своей любви к мотоциклам – я почти навсегда зависла в холодном Питере, где любая железяка гниёт в гараже – словно отставная проститутка на пенсии. В ЮВА я езжу с 2010 года. Каждый год. Иногда – не возвращаясь совсем. Зависая тут на пару лет безвылазно. А все остальное время – хочу сюда, собираюсь сюда, мотоциклы разглядывая. Стоит положить толстоватые руки на руль – и перед тобой открывается что-то незыблемое. Дорога, жара, вечная неприкаянность, две пары трусов в легкой сумке в кофре... Телефон, провода, ноутбук для работы. И районы, где тебя уже знают все: у тебя в каждой провинции есть по "матери", которая ждет тебя и кормит острым салатом, свежей рыбой и свежими устрицами. Она и подарок тебе уже приготовила – кошелечек с тайскими слониками, молескин (потому что ты писатель буковок) и ведро вина – ты же белое пьешь? Я купила, скажи, тебе нравится?
