«Если мать не проделала работу горя, то она заставит это сделать своих детей и тогда мы столкнемся с навязанным горем» (Бернар Шерве) В психоаналитическом понимании горе - это не просто сильная печаль, а длительная внутренняя работа психики по признанию и символизации утраты. Если мать не смогла переработать потерю (человека, отношений, собственной идентичности, жизненного периода), то утрата остаётся внутри неё как неинтегрированный психический материал. Она не получает слов, смысла и завершения.Тогда ребёнок может оказаться втянутым в бессознательную задачу - «нести» то, что не смог выдержать родитель. Это и называется навязанным горем (ребёнок переживает аффекты, происхождение которых лежит не в его собственной истории, а в непрожитом опыте матери).Такое состояние может проявляться у детей следующим образом:- чувство необъяснимой вины или долга (словно они обязаны компенсировать чью-то потерю или сделать родителя счастливым) - ощущение, что нужно «спасти», быть эмоциональной опорой вместо того, чтобы занимать позицию ребёнка- хроническая эмоциональная тяжесть, склонность к депрессивным состояниям, переживание жизни как лишённой лёгкости- ощущение, будто живёшь «вместо кого-то», например, вместо умершего родственника, утраченной любви или несбывшейся жизни родителя- бессознательный запрет на автономию, радость, успех или сепарацию, потому что собственная жизнь переживается как угроза для психического равновесия родителяРебёнок при этом не «притворяется» и не делает это сознательно. Он адаптируется к эмоциональной структуре семьи и пытается сохранить связь с родителем ценой собственной спонтанности и субъектности.Поэтому задача психической переработки горя важна не только для самого человека, пережившего утрату, но и для того, чтобы его непрожитая боль не стала судьбой следующего поколения.
Решила не пропускать супервизию даже на отдыхе. Погода сама организовала для неё место. После разборов случаев я снова задумалась о том, как часто история человека разворачивалась без надёжного объекта. Переживание происходило, но не выдерживалось и не контейнировалось, поэтому не становилось опытом. Его дальнейшая судьба предсказуема: то, что не может быть переработано психически, закрепляется как действие, симптом, что-то повторяющееся (чувство, ситуации, сны). В нашей работе мне близка позиция того, рядом с кем прерванное может быть доведено до психического завершения. Возникает контейнирование, при котором аффект перестаёт разрушать и начинает связываться. Тогда появляется возможность переживать, не вынося это в тело (не заболевая) и не реализуя через собственную жизненную судьбу.
Просыпаясь утром, смотрю на то, что меня окружает и ощущаю сильную благодарность, непередаваемое чувство спокойствия. Мир на короткое время перестаёт что-то требовать, и внутренний объект перестаёт оценивать. Я фиксирую это как покой. Но покой легко переходит в тревогу. Он не имеет структуры, а психика нуждается в ней. Отсутствие требований быстро переживается как предвестник утраты. Если никто не предъявляет ко мне ожиданий, значит я больше не включён в обмен. А значит могу исчезнуть.В клиническом смысле остановка почти всегда переживается как опасность. Не потому что человек не умеет отдыхать, а потому что отдых лишает его способа поддерживать собственную ценность. Многие пациенты называют это прокрастинацией, но по сути речь о другом. О невозможности вынести состояние, в котором мы не доказываем права занимать свое место. Я замечаю это и у себя. Благодарность возникает как реакция на временное снятие долга. Но за ней сразу следует импульс снова включиться в цепочку дел. Поэтому я люблю этот утренний момент и одновременно стараюсь его прервать. Он слишком близко подводит к переживанию, где существование не подкреплено выполняемыми функциями и обязанностями.
