День 953: Разговор с пьяным \ Песнь о хмельном ратоборце.Когда-нибудь это должно было случиться.Вышел на уборку после праздничного дня и встретил мужа хмельносердного. Стоял он посреди двора неподвижно, будто забывший зачем вышел на ратный путь.Когда поравнялся с витязем, тот повернул главу и снял очки-авиаторы, сверкнув стёклами.— Стой! — молвил он голосом хриплохмельным.Сделал вид, что не слышу, и без ускорения продолжил путь праведный.— Эй, слышишь, стой! — выкрикнул муж, поворачиваясь вслед и трогаясь с места с явной хромотой.Решил: если продолжу идти, не в том он здравии, чтобы догонять. Но недооценил упорство утреннего гуляки. Пока шёл к подъезду, пару раз обернулся. Хмельносердный оказался тощим, короткостриженым, в бомбере болотного цвета, спортивных штанах и кроссовках. Но хромота не мешала ему с завидным упорством двигаться в мою сторону.У дальнего подъезда поставил тележку, присел с ведёрком и начал изображать труд человека ручного и мирного.Тут витязь подошёл.— Встань, — сказал он и указал перстом на мой ирокез, тоннели и пирсинг в носу и под губой. — Это что?Прикинулся глухонемым и ответил мужу жестами. Но не абы какими, а особенными — теми, что выучил много зим назад, в пору великой любви.В те времена, после жарких соитий, мы с возлюбленной смотрели фильмы. Особо врезался в память «Тихое место» — сказание о том, как чудища, что охотятся на звук, поработили землю, а люди выживают в безмолвии. И вот, в конце этой саги, главный муж, по имени Ли Эбботт, жертвует собой, чтобы спасти детей. Раненый, он понимает: только крик отвлечёт тварь. Но прежде чем закричать, он поворачивается к дочери и показывает жест.Жест прост — и велик. Указательным перстом рази себя в грудь — я. Руки скрести на груди, кулаки сожми — люблю. Палец направь вперёд, в того, кто стоит напротив — тебя. Три слова.Второй жест идёт следом — как второй клинок из ножен. Снова перст в грудь. Пальцами двух рук коснись пекторальных — места, где живёт сердце-хранитель. В воздухе пальцем нарисуй два круга — медленных, горизонтальных, как будто обводишь что-то невидимое. Руки скрести. Пальцем укажи вперёд.Я. Всегда. Любил. Тебя.Много лет назад подсмотрел этот жест в той самой сцене, запомнил каждое движение. И мы с пассией при встречах показывали его друг другу — безмолвно, как последние люди на земле. Это единственное, что знаю на языке глухонемых.Именно это я и показал хмельносердному витязю.Он не растерялся. Продолжил тыкать пальцем:— Убери это.— Я люблю тебя! — отвечаю ему жестами.— Ты кто такой?— Я люблю тебя.Повисла тишина.Потом он вдруг схватил руками невидимый автомат.— Я воевал, — сказал он.После чего поднёс ладони к носу.— Этими руками патроны нюхал.— Я люблю тебя.— Документы есть?Тут смекнул: всё это время я смотрел ему в глаза. Для правдоподобия следовало бы — в рот, откуда вытекали корявые слова, буксующие в малозубой чаще. Перевёл взгляд вниз, кивнул — мол, слушаю, внимаю.— До-ку-мен-ты, — повторил он, и глаза его наполнились тупым непониманием.Лучше бы ему их не видеть. Не готов он к такому.Снова повисла пауза. Снова признался ему в любви — тем самым жестом. Указал на себя, на ирокез, на тоннели, на пирсинг на лице — и оттопырил большой палец: дескать, всё путём, добрый человек.Он закивал.— Убери, — сказал, но уже тише.— Я люблю тебя.Тут решил закончить эту речь тугомудрую и вернуться к уборке. Хотел было закатать левый рукав, да вовремя одумался. Протянул мужу длань. Он пожал её — кисть у него оказалась раздутая, плотная, как созревший плод, познавший и битвы, и зелье.— Ещё раз увижу — убью, — молвил витязь на прощание.Лучший способ продвинуть будущую книгу, ничего не скажешь.Хорошо, что до паспорта не дошло, и что рукав не закатал. На предплечье — татуировка с именем Христа. А в паспорте фото: металлолицый парень с тоннелями, перед ним сидят старик со старухой, рядом молодая девушка и двое ребятишек. Никто не станет убивать отца православного семейства.
