После просмотра и обсуждения (как в зале, так и в кулуарах) фильма “Контакты” режиссёра Дмитрия Моисеева у меня возникло несколько мыслей. Часть из них я зафиксировал у себя в
дневничке, тут же хочу предложить более общее размышление, о котором думаю со времен
поста Тима Мортона, который я называю “Они украли у нас тёмное”. И вот благодаря рефлексии над фильмом Моисеева паззл в моей голове сложился.
Мысль такая:
Обращение к хтони – это инфантилизм Так называемые тёмные теории появились в конце 90-начале 00-х как реакция на главный недостаток постмодерна – его антиреализм. Бодрийяровская гиперреальность – это, прежде всего, фиксация утраты чувства реального, бегство из неё в виртуальные и воображаемые миры. Тёмные теории стали глотком свежего воздуха для тех, кто устал вариться в языке, тексте и жаждал остановить бесконечный конвейер постмодернистской интерпретации, чтобы, как писала Сьюзен Зонтаг, больше видеть, больше слышать и больше чувствовать. Вещи и другие нечеловеческие сущности обрели тогда свой “голос”, а корреляционистская пуповина, связывающая мир и мышление, наконец, порвалась. Родилось что-то новое. За пределами бесконечного текста оказался большой и тёмный космос, который предстояло исследовать.
Дети часто боятся темноты, потому что думают, что воображаемое ими может быть реальным. Взрослые тоже иногда так поступают. Помню, когда я сидел в одиночестве на гляциологической станции МГУ на леднике Джанкуат на Кавказе. По вечерам было страшновато выглядывать в окно, потому что сразу всплывали в памяти дурацкие теории про снежных людей, которые в компании географов и геологов рассказывают друг другу как детские страшилки. Я буквально ощущал это незримое и напряжённое присутствие йети, от которого меня отделяли несколько миллиметров металла поржавевшей стенки домика. Ещё немного и, казалось, я мог бы услышать его глухое дыхание. Но, конечно, никаких признаков снежного человека за несколько месяцев я так и не увидел.
В тёмных теориях есть два основных способа понимать тёмное. Один культивирует детские страхи, а другой предлагает их преодолеть и посмотреть на ситуацию по-взрослому.
Первый подход концептуализирует тёмное как неприятное, мерзкое, тошнотворное – здесь мы встречаем все эти отсылки к Ктулху, монстрам, демонам, слизи и прочей хтони. Это детство тёмных теорий, в котором постмодерн выступает родителями. Наверное, все тёмные теоретики проходили через этот период романтизации хтони, разглагольствуя об ужасе, щупальцах, слизи и прочей мерзости как способе поменять восприятие. И я в их числе, но недолго.
Но потом вдруг понимаешь, что в этой бесконечной абъекции не происходит преодоления постмодерна, в ней нет сепарации от родителей, а есть следование паттернам их поведения, хоть и в форме подросткового бунта (отсюда весь этот нигилизм и максимализм-акселерационизм). Кстати, акселерационизм – отличное название: дети-акселераты – взрослое тело с детским сознанием. Часть тёмных теоретиков благополучно пережила эту стадию, но кто-то застрял в ней.
Второй подход рассматривает тёмное как странное (
weird). Эта странность – более тонкое и сложное переживание, чем попытка напугать себя с помощью воображения. Тим Мортон описывает эту странность как сон наяву, бардо. Она связана с пониманием принципиальной невозможности прямого доступа к реальному и опосредованном характере любого её восприятия. Для этого подхода ассоциация тёмного с хтоническим – слишком буквальна, а значит ошибочна. Особенно это касается визуального искусства, где хтоническое стало довольно банальным ходом. Странности можно испугаться от неожиданности, но чаще она приводит к изумлению. Она не порабощает ужасом, а освобождает как проблеск ясного света в темноте бардо.
Наверное, каждый тёмный исследователь (теоретик, художник, активист), стремящийся к реализму, должен переболеть этой детской болезнью романтизации хтони. И желательно сделать это в как можно более раннем возрасте, потому что потом осложнения будут тяжелее.
Картинка — кадр из фильма “Контакты” (реж. Д. Моисеев, 2023).