Когда люди критикуют эсперанто, то, как ни странно, зачастую упрекают этот язык за искусственность (хотя, казалось бы, что может быть тупее, чем жаловаться на «искусственность» планового языка?). В конце концов, когда искусственный язык начинает принимать некоторые черты естественного, что и произошло с эсперанто (например, появление омонимов вследствие эволюции лексического состава), то он отклоняется от своих изначальных задач. Куда правильнее и уместнее критиковать данный язык за то, что его лексикон как-то не очень соответствует заявленной роли «международного» или «всемирного» языка, поскольку по большей части в основе эсперанто лежат романские лексемы (стало быть, он больше тянет на роль лингва франка для романоязычных стран, но никак не на всемирный язык). И даже с этой задачей он не справился — не достиг должной популярности, что ему и ставят в вину (как если бы популярность эсперанто зависела исключительно от его создателя, а не от степени интереса людей к языковым экспериментам и культурному обогащению). Однако мне этот язык нравится как раз тем, за что его обычно критикуют. В силу некоторых особенностей своей личности я часто проявляю интерес к бесполезным, искусственным и аутичным феноменам. И если рассматривать эсперанто под определённым углом, то всё то неказистое, что в нём есть, внезапно вызывает эстетический фурор... И тут дело отнюдь не в банальном наслаждении уродством, как при просмотре фрик-шоу, а в некоторых более тонких эмоциональных реакциях, связанных с историей этого языка и его причудливым звучанием. Вообще, у каждого языка есть некий специфический вайб, который формируется на основе культурных ассоциаций, и фонетика здесь тоже играет немалую роль. Например, украинский многим россиянам кажется смешным, потому что в нём много лексем, которые звучат весьма архаично или провинциально для русского уха (будто вещает какая-то приподъездная бабка — с этаким приторно-сюсюкающим, причмокивающим говорком); а латынь зачастую кажется эпичной и пафосной, потому что она встречается преимущественно в научных, исторических или религиозных контекстах, да и звучит довольно строго, потому что в ней нет шипящих. Вот и у эсперанто есть некий особый флёр... Сложно охарактеризовать те чувства, которые этот язык у меня вызывает, поскольку эмоциональная палитра получается очень пёстрая: с одной стороны, есть некое ощущение одиночества, заброшенности и разбитых надежд (всё-таки неслучайно Esperanto в переводе означает «надеющийся»), а с другой — возникает чувство неловкости, неуклюжести или даже стыда (латинизмы и романизмы вроде бы способствуют мелодичности звучания, но вкрапления германских и славянских корней, а также специфическая грамматика с вездесущим аккузативом нарушают эту идиллию). Всё перечисленное усугубляется эффектом зловещей долины (есть такая гипотеза, согласно которой любое существо, выглядящее подобно человеку, но не вполне похожее на него, будет вызывать у людей неприязнь и даже страх, но, судя по всему, этот эффект проявляет себя и в сфере лингвистики, потому что искусственные языки во многом имитируют естественные). В случае с эсперанто данный эффект проявляется особенно ярко в силу апостериорной природы языка и специфичности того сообщества, которое вокруг него образовалось: у меня сложилось впечатление, что в нынешнее время эсперанто учат в основном конченые нерды, увлекающиеся лингвистикой или конлангами, а очень высокий интеллект нередко способствует социальной дезадаптации — ведь так называемые ботаники или задроты, к которым можно отнести и многих эсперантистов, нередко становятся для социально адаптированных людей живым воплощением эффекта зловещей долины и, как следствие, объектом насмешек. Примечательно, что этому сообществу весьма свойственна самоирония: например, рассказ Говарда Уолдропа «Ninieslando», высмеивающий эсперантистов, как ни странно, полностью написан на эсперанто, а значительная часть эсперантистских мемов, которые встречаются в сети, связаны с самим языком и его недостатками, но все эти юморески, по-моему, только усугубляют ощущение неловкости.
