научный кураж последних двух недель закончился, но итоги приходится осмыслять до сих пор.пару дней назад, выйдя с мастерской «Кино | Текст» (в этом году вместе с Андреем Апостоловым мы разбирали в СПбГУ «Сентиментальную ценность»), я думала о том, что проблема «Новой искренности» становится все более острой.получается странная дихотомия: фильмы, сделанные в русле запроса на простоту, уязвимость и честность, с одной стороны, радуют, а с другой — вызывают смятение из-за своей «сконструированности».добравшись до этой простой мысли, я остановилась у канала Грибоедова и долго думала, а стоит ли об этом писать.на мастерской был озвучен тезис о том, что мы обвиняем постмодерн в избыточном цитировании, в пресловутом смехе над наивностью, и пытаемся построить «дивный новый мир» с его рефлексией. итогом — лишь углубление масочности.стоит в очередной раз обратиться к «Сентиментальной ценности», но с другой оптики, и мы увидим, что нам до хэппи-энда, как до Осло пешком. подлинный разговор между героями остается нереализуемым: без посредника или дополнительного медиума (в данном случае — театра, кино, документов, искусства в целом) коммуникация обречена.разговор тет-а-тет все так же невозможен, увидеть Другого — сродни чуду, единственная форма спасения — бесконечная сублимация. причем это относится далеко не только к фильму Триера.не хочется заходить на территорию размышлений о постмодерне и метамодерне, но тут нельзя не сказать, что нынешнее время кидает нас в режим осцилляции — непрерывного колебания между иронической дистанцией и попыткой восстановления смыслов.так рождается «новая искренность», которая, если вглядеться, представляет собой конструкт, вращающийся внутри культуры, уже пережившей «смерть автора» и «конец больших нарративов».как зрители, мы не всегда замечаем интеллектуальную манипуляцию и изощренный формалистический синтез. аффект обрушивается на нас, работая как разряд между двумя полюсами: смоделированностью кадра и правдой эмоции.условно: зритель плачет потому, что эта реакция изначально просчитана. возникает ощущение, что нам «случайно попали в триггер». однако, если разобрать, как работает симбиоз музыки, цветокоррекции, монтажного ритма и умелой драматургии, то станет ясно, что вызов острой реакции — отчасти и есть самоцель.тут возникает мое противоречие: видя сконструированность фильма, манипулятивную схему, заигрывания с бессознательными реакциями, я не перестаю быть обычным зрителем, которому в этой «конструкции» хорошо, потому что безопасно.к этому выводу я пришла на канале Грибоедова: на данный момент мы находимся на переходном этапе, который я бы назвала «периодом после иронии», где автор и зритель вступают в молчаливый сговор, принимая эстетическую имитацию чувства за само чувство. да, такая конфигурация неизбежно превращает искренность в категорию стиля, а не в экзистенциальное состояние.да, она становится инструментом преодоления постмодернистского цинизма через создание искусственных, но эмоционально эффективных концепций.да, нами правит потребность в эстетической симуляции, где чувство подменяется узнаванием.только ведь нам это зачем-то нужно.классический цинизм больше не приносит удовольствия, но радикальная открытость вызывает инстинктивный страх перед уязвимостью. зритель психологически не готов к подлинному, «обнаженному» высказыванию, поэтому нам нужен посредник, как Норе и Густаву.эта неготовность к настоящему чувству приводит к тому, что новое кино превращается в пространство терапевтической имитации: мы имитируем искренность, потому что остро нуждаемся в ней. парадокс.так что вот оно — свидетельство глубокого кризиса доверия: мы пытаемся нащупать путь к человечности через осознанный подлог, поскольку прямой доступ к ней нас все еще пугает.
