Не прогружались весь день кружочки, однако эти 35 часов однозначно были фурором. Спасибо всем, кто участвовал. Дорогих сердцу имен так много, что хуй их все перечислишь. Вчера удивлялись Шуле и Шутову, а потом Компасу Врубелю, сегодня Емелин, Агафонова, Полушкин и Жерновская слэмили под Корабль. Слушать Мартынова и Сафронова — детский собачий кайф. Оба дня заходил Звездочетов, справедливо хуесося любой вид обращений к прошлому, на что я ему отвечал, что это самый красивый выебон. В порядке встреч придумали ряд мероприятий, выставок, вечеринок и материалов, которые стали на несколько шагов ближе вопреки кризису. Короче, так не бывает, и это было. Ну и были все друзья кто друзья, и близкие все — кто близкие. Шейн сидел и слушал дискуссии с постным еблом два дня, не реагируя на подколы — ну и были еще странные и любимые персонажи в избытке от Бухарина до Алены Ткач. Ну и, конечно, я не могу не похвастаться, что 20 минут сегодня читал Герман Лукомников, цитируя Гундлаха, Сатуновского и Немирова, Диму Данилова и Ваню Давыдова я угостил суммарно 0,7 купажированного виски, а Аня Умка Герасимова подарила мне 2 пластинки за два дня. Бывает же, что все получается.
(Александр Скидан к дискуссии о «Франкенштейне» Гильермо Дель Торо)«Донельзя беспомощный в своей напыщенности и оперности "Франкенштейн" делль Торо. И все же что-то сквозь этот муляж пробивается от оригинала Мэри Шелли, в котором радикальным образом поставлено несколько важнейших вопросов. В природе есть зло, что с этим делать? Причем не просто в природе в смысле лугов, полей, рек и поедания одним видом других (волки нападют на жилище и убивают духовного наставника гомункулоса), а в творчестве, в научном прогрессе, в концепциях и идеях, в самом человеке - в его желании быть творцом. Желание порождает лишь симулякры. Идея бессмертия, вечной жизни, воскрешения - чудовищна, в неком смысле она и есть ядро зла. Человек обретает человечность через конечность, осознание и принятие своей конечности. Человеку нужно не бессмертье, по Шелли, а Другой, и не абы какой деколониальный, квирный и проч., а любмый, единственный, за которого ты готов отдать жизнь. Чудовище-гомункулос в финале прощает своего ученого-творца в духе "Бегущего по лезвию", но еще без ницшеанских завихрений. И, возможно, главный вопрос, который ставит Мэри Шелли: что такое жизнь, этот предельный коррелят человека, слишком абстрактный и несхватываемый умом, технонаукой, универсальным эквивалентом, искусством, сворачивающийся и проливамый как ливень, как кровь?»
Сегодня, оказывается, был день рождения Оскара Уайлда, и я нашел в заметках выписанные когда-то давно строки из его тюремного De Profundis, перечитав их с открытым ртом:“Чтобы все было праведно, все должно быть религией. Всякая вещь, которая истинна и глубока, неизбежно стремится к форме культа, ибо форма есть дисциплина чувства и его защита от пошлости и распада; так же и сомнение нуждается в обряде, как и вера, иначе оно вырождается в цинизм и праздное неверие. Ибо святыня — это то, что делает жизнь целостной, а не дробной; и если скорбь, радость, труд и игра не освящены, они остаются случайностями; но, став религией, они обретают достоинство и смысл.”[…]“Когда я думаю о религии, мне кажется, я охотно основал бы орден для тех, кто не может верить: братство неверующих, как можно было бы назвать его, где, на алтаре, на котором не горела бы свеча, священник, в сердце которого не было бы мира, совершал бы службу с неосвященным хлебом и чашей, пустой от вина. И агностицизм должен бы иметь свой ритуал, как и вера, ибо и он есть труд души и ее послушание тайне; и если всему, что истинно, суждено стать религией, то и сомнение должно обрести свою литургию, чтобы хранить достоинство и ясность.”Выписал я их, кажется, лет в 16, во время стремления к христианству (насколько помню), но резонируют в полной мере они только со мной сегодняшним.
