Я плохо играю в шахматы (позорно проиграл Каспарову за семь, кажется, ходов, в сеансе одновременной игры), но у меня хорошая память и я много лет, в детстве, читал результаты шахматных турниров. Получается, что я знаю десятки фамилий, упоминающихся в романе, которые нормальный читатель никогда не слышал. Но, я уверен, подавляющее большинство шуток, которые там встречаются, звучат так же хорошо, тонко и остроумно, и для тех, кто этих фамилий не знает. В «Табии», как и должно быть в таком произведении, есть отсылки и пасхалки на множество книг последнего столетия. Человек более начитанный увидит больше, но мне видны и «Медный всадник», и «Имя розы», и «Москва-Петушки», и «Петровы в гриппе», среди прочих. Это помимо тех произведений, которые «Тебия» напрямую пародирует – «Защиту Лужина», «Кысь»-«День опричника»-«Теллурию», трифоновские «Другую жизнь» и «Старика», пелевинские романы последнего десятилетия.«Пародирует», впрочем, неправильное слово, потому что «Табия» - произведение милое, трогательное и доброжелательное. Представьте себе доброжелательный «День опричника» - антиутопию, которая описывает тот же самый мир, но позитивно, что ли. Мне, странным образом, «Табия 32» напомнила «Теофилуса Норта» Торнтона Уайлдера – драму-приключенческий роман, в котором нет отрицательных героев. Есть какая-то история, что Уайлдер хотел показать всяким Хэмингуям-Скотт Фитцджеральдам, что можно написать захватывающее произведение, никого не убивая, да и даже не подвергая ничью жизнь опасности. Так что «Табия» не пародирует, а – как бы это сказать? – уважительно оставляет великие русские антиутопии в прошлом, преодолевает их. Если и «пародирует», то, разве что, доводя до полного абсурда, пелевинские насмешки над политкорректностью, которые, ради той же политкорректности, только следующего уровня, Пелевин щедро распихал по последним своим романам. Ну, тут всё по делу, по мощам и елей. И, пожалуй, ещё легкость, которой давно не было видно в большой русской прозе. Со времен «Миллиарда лет до конца света» и «Острова Крыма». Годы, впрочем, были слишком тяжелые, чтобы писалось легко, и недостаточно безнадежные, что серьёзность утратила смысл. А теперь новое время – полегче и побезнадежнее прочих времен. Вот и появилось такое чудо.
