Не знаю, как бы я пережила смерть любимого, да ещё с одиннадцатилетней дочкой . Вечно заплаканную маму спасали сигареты и пять работ, на которые она устроилась, чтобы кормить нас. Жизнь резко изменилась. Ведь когда папа жил, меня баловали всякими иностранными ништяками, поскольку частенько папа ездил в командировки и привозил неведанные штуки. Помню, из Японии, среди прочего незнакомого и манящего, приехал коричневый соус, про котрый папа сказал: "С ним можно есть даже дерьмо". Это был соевый. С 1990 я люблю всё японское. Папа был необычным человеком и часто удивлял меня своими внезапными поступками. К примеру, он мог вечером (после того, как я официально уложена бабушкой спать), влететь в комнату с мятым из шкафа платьем, и пойти со мной гулять по ночной Москве. Я помню, что любила сидеть у него на шее. Он терпел.)Теперь-то я сама родитель дочек и понимаю, что долго 8-летнего ребёнка на шее тоскать сложновато. Ещё он был с классным чувством юмора и привозил из-за границы кучу всяких чёрных розыгрышей. В редакции "Огонька" народ периодически натыкался на тонко выполненную резиновую кучу какашек, на блевотину на полу или становился жертвой имитированной пачки жвачек с пистоном внутри. У нас дома были страшные маски скелетов и мертвецов, которые я порой видела в глазок двери и страшно пугалась. Со временем я привыкла к этому чёрному юмору и гордилась папой, что он такой шутник. Думаю, что юмор был чёрным именно из-за профессии. Всё-таки папа был журналист криминалист... Помню его вечный ёжик на голове, который он закалывал с вечера блестящими красными заколками, привезёнными из Японии. Порой, торопясь в редакцию "Огонька", он забывал их снять и почти на пороге сбрасывал на полку, но всегда оставалась хоть одна. Думаю, он не снимал её специально, чтобы рассмешить меня. А ещё я стеснялась его, когда он надевал свои любимые ниндзя тряпочные сапоги варежкой. Помню наши утренние пробежки. Он бегал по утрам в своих любимых красных адидасовских трениках, а я всегда цеплялась к нему в нагрузку. Помню как мы валялись в снегу вместо традиционных утренних обливаний холодной водой, и бегали по снегу босиком. Конечно, соседи офигевали просто, а меня охватывала гордость, что у меня такой крутой папа))) Было много всего, чего я никогда не забуду. Как-то раз я ему пожаловалась на мальчиков, которые посмеялись над моим видом( я тоже всегда старалась выглядеть необычно. Как папа). И вот он пришёл в класс. Зашёл прямо во время урока, с орущим охранником сзади. Он вошёл со словами: «Встаньте те, кто обидел Катю Корчагину!» Дети страшно испугались все. Даже я)). И меня больше никто не обижал. Пока папа не погиб… Я чувствовала опору тогда. Опору на мужчину. Больше мне никто не смог этого дать. Последний раз мы виделись, когда он провожал нас с мамой на рижский вокзал, в деревню. Он как обычно подшучивал и бодрился. Но мне показалось, что над ним висит бетонная плита. Ещё бы.. Он вёл такие страшные расследования. На вокзале он отпустил шутку насчёт хромого дядьки, но мне почему-то было не смешно... Помню тот самый последний день, как поезд тронулся, и я увидела кривляющегося папу в последний раз живым. Я всё помню. От него осталось куча журналов со статьями, несколько привезённых приколов и голос с разными интервью на маленьких кассетах диктофона, который я слушала первые пять лет после его гибели. Даже видео с интервью не осталось, потому что видео архивов «Огонька» больше нет.Мне так жаль, что я не смогу показать папу своим близким и лишний раз вспомнить, посмотрев видео с ним.. А сколько таких журналистов погибло бесследно только потому, что это кому-то было неудобно...P.S.: на одном фото они с мамой, а на другом мы такие печальные, будто знаем, что нас ждёт. На самом же деле в этот день мы ооочень рано встали, не выспались и папе пришлось (очень криво) постричь мне чёлку, поскольку он вёз меня фотографироваться на загранпаспорт. Лучше бы не стриг. Третье фото- моя работа «Прощай, лето". Уехала в частную коллекцию в Монреаль.(👇🏻)
