Четыре дня в Венеции на профессиональном превью — это дрейф на грани между интеллектуальным восторгом и полным физическим истощением, где всё начинается с классического «посвящения»: чайка вырывает чикетто прямо из рук за секунду до первого укуса, а ты окончательно осознаешь, что приехал в красивой, но совершенно непригодной для этого города обуви. Да, обувь не менее важна, чем кураторские концепции, потому что в конечном итоге главное здесь — люди, социальное измерение, разные запланированные и случайные встречи. Кажется искусство в этой системе координат порой выступает лишь фоном и поводом, чтобы создавать общность или сеять раздор, отделять «своих» от «чужих» на закрытых вечеринках, где разговоры о кризисе системы и бойкотах легко уживаются с VIP-сервисом и просчитанной до ноты роскошью. Этот венецианский хаос глубоко диалектичен: здесь одновременно обсуждают смерть формата и открывают больше ивентов, чем когда-либо, и в этом едином и одновременном присутствии всего разом не всегда получается нащупать ни смысл, ни мораль разворачивающейся истории. Для одних ответом становится красота — тон задает выставка с названием «The Only True Protest Is Beauty» («Единственный подлинный протест — это красота», цитата американского активиста Фила Окса, сказанная в 1967 году по поводу совсем другой войны), организованной Дрисом Ван Нотеном в Palazzo Pisani Moretta. Там банальный тысячелетний вопрос снова обретает остроту: может ли красота быть аморальной, может ли быть бессмысленной? Мы безошибочно узнаем её, когда видим, она восхищает, но в этом и кроется её главная проблема — красота по своей природе элитарна, она недоступна и недостижима «для всех». Так что для других ответом становится этическая позиция. Павильоны честно пытались предложить свои смыслы (кроме США, где царит стерильная бессмыслица), но никто не прыгнул выше головы, если не считать феноменальную Флорентину Хольцингер, ставшую главным впечатлением для большей части посетителей превью. При этом, большие и сплоченные акции протеста в итоге неизбежно превратилась в часть общего спектакля, транслируемого вовне через фильтры алгоритмических лент и информационных пузырей. Каждый видел свое, как внутри Венеции, так и снаружи, а в реальности же всё существовало одновременно: и политический жест, и барокко XXI века, и попытки искусства разобраться во всём на свете сразу. И в этой ситуации, когда за несколько дней тебе предъявляют практически всё, что мир искусства может предложить остальному человечеству, понимаешь и пределы его возможностей, и преувеличенность слухов о смерти биеннального формата. Запаса прочности здесь хватит еще надолго, а красота и мораль, поиграв мускулами, вновь расходятся по своим углам, так и не вступив в финальную смертельную схватку. И смысл в том, что за этим захватывающим процессом по-прежнему интересно наблюдать — и это шоу, не желающее, да и не способное давать однозначных ответов, обязательно будет продолжаться.
