Супрематическая картография

Примерно 80% людей подтверждают наличие у них того, что мы называем «оценочной» внутренней речью, которая включает в себя размышления о том, что нужно сделать, мотивирование себя и так далее. Около 75% людей сообщают о «диалогической» внутренней речи; она подразумевает обмен репликами, когда наши мысли - это непрерывный цикл вопросов и ответов.Около 25-30% людей отмечают либо «сжатую» внутреннюю речь (неполные предложения, скорее сокращения), либо внутреннюю речь, в которой участвуют и другие люди.На первый взгляд некоторые из этих результатов могут слегка озадачивать. Если кто-то разговаривает сам с собой в собственной голове, то разве не должен звучать только его голос? Откуда там может взяться кто-то другой и почему там должны быть какие-то сокращения?Ответ на этот вопрос кроется в работах советского психолога Льва Выготского. Выготский, работавший в Советском Союзе в 1920-е и 1930-е гт., уверждал, что то, как мы разговариваем с собой, и, более того, то, как мы думаем, отражает наше предыдущее взаимодействие с другими людьми. Иными словами, все наши детские разговоры с родителями или членами семьи, все игры с людьми и общение во время игры - все это, по мнению Выготского, закладывает основу для нашей способности разговаривать с собой, если мы этого желаем.Модель Выготского обычно описывается как социально-развивающий подход к формированию мышления. В его модели детского развития родители и воспитатели играют решающую роль в обеспечении «строительных лесов/подмостков», с помощью которых ребенок формирует свои интеллектуальные способности, — наводят тут и там на определенные мысли, направляют внимание, разделяют смысл и радость в таких вещах, как игра. Это проявляется в языке, который родители могут использовать в общении со своими детьми, когда те пытаются выполнить какое-то задание. Взрослые часто комментируют действия и задают вопросы еще до того, как ребенок способен ответить на них. Вы можете заметить, как это отражается на ребенке, когда он начинает говорить. Если вы когда-нибудь прислушивались к тому, что произносит трехлетний ребенок, когда сосредоточенно строит железную дорогу или расставляет пластмассовых животных на игрушечной ферме, то могли узнать отголоски прошлых разговоров, вопросы, витающие в воздухе и формирующие структуры вокруг этого занятия.[…]Поэтому, когда мы начинаем рассматривать внутреннюю речь взрослых, очень важными становятся вопросы о полных предложениях, диалогах и других людях - потому что источником всего этого теоретически являются наши внешние взаимодействия. Подмостки языка строят и поддерживают другие люди, и по ходу жизни мы добавляем дополнительные элементы: точки зрения, подтверждающие аргументы, мнения, критические замечания. Наш внутренний языковой мир наполняется чужими словами, становится нашим собственным социальным пространством.«Кто здесь? Эффект ощущаемого присутствия с точки зрения науки» Бен Олдерсон-Дэй

Оценивая масштаб трагедий российского прошлого, мы обычно считаем погибших. Но ведь для того, чтобы оценить масштаб влияния этих трагедий на психику будущих поколений, считать нужно не погибших, а — выживших.Погибшие — погибли. Выжившие — стали нашими родителями и родителями наших родителей.Выжившие — это овдовевшие, осиротевшие, потерявшие любимых, сосланные, раскулаченные, изгнанные из страны, убивавшие ради собственного спасения, ради идеи или ради побед, преданные и предавшие, разоренные, продавшие совесть, превращенных в палачей, пытанные и пытавшие, изнасилованные, изувеченные, ограбленные, вынужденные доносить, спившиеся от беспросветного горя, чувства вины или потерянной веры, униженные, прошедшие смертный голод, плен, оккупацию, лагеря.Погибших — десятки миллионов. Выживших — сотни миллионов. Сотни миллионов тех, кто передал свой страх, свою боль, свое ощущение постоянной угрозы, исходящей от внешнего мира — детям, которые, в свою очередь, добавив к этой боли собственные страдания, передали этот страх нам.Просто статистически сегодня в России — нет ни одной семьи, которая так или иначе не несла бы на себе тяжелейших последствий беспрецедентых по своим масштабам зверств, продолжавшийся в стране в течение столетия.Задумывались ли вы когда-нибудь о том, до какой степени этот жизненый опыт трех подряд поколений ваших ПРЯМЫХ предков влияет на ваше личное, сегодняшнее восприятие мира? Вашу жену? Ваших детей? Если нет, то задумайтесь.Мне потребовались годы, на то, чтобы понять историю моей семьи. Но зато теперь я лучше знаю, откуда взялся мой извечный беспричинный страх. Или преувеличенная скрытность. Или абсолютная неспособность доверять и создавать близкие отношения. Или постоянное чувство вины, которое преследует меня с детства, столько, сколько помню себя.В школе нам рассказывали о зверствах немецких фашистов. В институте — о бесчинствах китайских хунвейбинов или камбоджийских красных кхмеров. Нам только забыли сказать, что зоной самого страшного в истории человечества, беспрецедентного по масштабам и продолжительности геноцидана была не Германия, не Китай и не Комбоджа, а наша собственная страна. И пережили этот ужас не далекие китайцы или корейцы, а три подряд поколения ЛИЧНО ВАШЕЙ семьи.Нам часто кажется, что лучший способ защититься от прошлого, это не тревожить его, не копаться в истории семьи, не докапываться до ужасов, случившихся с нашими родными. Нам кажется, что лучше не знать. На самом деле — хуже. Намного. То, чего мы не знаем, продолжает влиять на нас, через детские воспоминания, через взаимоотношения с родителями. Просто, не зная, мы этого влияния не осознаем и поэтому бессильны ему противостоять. Самое страшное последствие наследственной травмы — это неспособность ее осознать. И, как следствие — неспособность осознать то, до какой степени эта травма искажает наше сегодняшнее восприятие действительности.Неважно, что именно для каждого из нас сегодня является олицетворением этого страха, кого именно каждый из нас сегодня видит в качестве угрозы — Америку, Кремль, Украину, гомосексуалистов или турков, «развратную» Европу, пятую колонну или просто начальника на работе или полицейского у входа в метро. Важно — осознаем ли мы, до какой степени наши сегодняшние личные страхи, личное ощущение внешней угрозы — в реальности являются лишь призраками прошлого, существование которого мы так боимся признать? P. S. В 19-ом, в разруху и голод, мой дед-убийца умирал от чахотки. Спас его от смерти Феликс Дзержинский, который приволок откуда-то, скорее всего с очередного «специального» склада, ящик французских сардин в масле. Дед питался ими месяц и, только благодаря этому, остался жив.Означает ли это, что я своей жизнью обязан Дзержинскому? И, если да, то как с этим жить?