*Две чуть примятые, как лицо после сна, маттиолы, несучерез жилую застройку в сторону озера к церкви, где меня крестили в детстве. Я тогда бегала и ушибланогу, и священник сказал маме, что во мне сидит бес. Нежно-розовый и, наверное, не совсем подходящий для похорон букетик: ты спрашивал, какие цветы я люблю и какие мне подарить, а теперь я несу их тебев солнечный майский день. Обычно после погребениякто-нибудь предлагает сломать все стебли цветов, чтобы их не украли с могилы для перепродажи, никтоне станет уносить их отсюда, из глубины кладбища (чтобы выйти к шоссе, мы шли мимо могил домашнихживотных и через поле, укрытое крупными сваленнымиветками, перешагивая которые нужно было высокоподнимать ноги), поэтому ими бережно устелили могилу, а крупные розы воткнули в песок, возле фотографии. Было сложно еще и оттого, что гроб был закрыт и нельзя было увидеть твое лицо, но лицо твоей мамы в темныхочках было практически идентичным, это поражало. Я думаю, что добрые чувства могут противостоятьрасчеловечивающей силе смерти, новостным сводкамс их цинической броскостью. Твои одноклассники, приехавшие из Франции и с Азорских островов, девушки,в которых ты был влюблен в ранней юности, твоя красиваясестра и благородная речь отчима о музыке и поэзии, смогли залатать что-то, не вмещающееся в ум, что-то о диком окончании неприкаянной жизни, которая на самом деле состояла из дружеских безумств и восторга, переживания возвышенного с его “восхитительным ужасом” в понимании Берка, его трепетом.
