На вопрос «что делать?» Господь во всех трех синоптических Евангелиях дает почти один и тот же кажущийся простым и ясным ответ: «Возлюби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всей душой твоей, и всем разумением твоим. Это первая и наибольшая заповедь; вторая же, подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя.37 (Мф. 37 – 39)Действительно ли он такой простой и ясный? Многократно обращали внимание на то, что две заповеди зачастую при попытке их практической реализации вступают в противоречие. Долг по отношению к Богу и долг по отношению к ближнему как бы конкурируют между собой, их реализация как бы не умещается в момент времени и человеку приходится жертвовать одним долгом ради другого. Что следует делать сначала, а что потом? Чему отдать предпочтение?Кажется, что иерархия заповедей задана уже их порядковыми номерами: первая и вторая. Из этого проистекает иерархия моральных эмоций и поступков: любовь к Богу важнее, чем любовь к ближнему, человек должен чтить сперва Бога, а помогать ближнему – уже потом. Этим задается и решение описанных ситуаций: исполни долг по отношению к Богу, а потом занимайся ближним, помощь ближнему, которая идет в ущерб богопочитанию – греховна. Первая заповедь задает как бы меру и критерий исполнения второй – та любовь к ближнему, которая не помогает ему (и мне) исполнить первую заповедь – не любовь, а угождение, плото- и человеко- угодие, в каком-то смысле – идолопоклонство. Поэтому, кстати, и вопрос о том, надо ли стремиться избавить ближнего от страданий – не так прост, ведь страдание может приблизить его к Богу. Отсюда проистекает и распространенная идея, согласно которой надо сперва очиститься от страстей, приобрести «чистую» любовь к Богу, а уже потом помогать ближнему, в противном случае легко ошибиться, подав «неправильную» помощь и согрешить – впасть в тщеславие, гордыню и прочие грехи. Отсюда, в частности, распространенное среди «строгих» православных христиан аскетического стиля осуждение практик благотворительности, которые в этой логике легко становятся источниками этих страстей. В этом видят один из пунктов расхождения христианства и «гуманизма», в котором усматривают своего рода «антрополатрию», забывающую о первородном грехе и его последствиях.Но мне кажется, что в Новом Завете есть важные тексты, которые меняют эту перспективу. Апостол Иоанн говорит в 1-м послании (4.20): «Кто говорит: «я люблю Бога», а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?». Аскетическо-мистический взгляд на вещи с этой точки зрения оказывается очень проблематичен.Сам Спаситель в притче о Страшном суде, дела любви к ближнему, как условие спасения, рассматривает как проявление любви к Себе: «так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» и наоборот: «так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне» – иными словами, любовь ко Христу как Богу и человеку одновременно реализуется как любовь к страждущему ближнему – и никак иначе, любые другие ее проявления в эсхатологической и сотериологической перспективе не котируются.Значит ли это, что первая заповедь вообще не имеет значения? Видимо, нет. Она выступает как основание второй – любовь к ближнему является формой реализации любви к Богу и вне этого не имеет оснований. Почему я люблю ближнего? Потому что я люблю Бога, Который любит любовь, более того, как говорит тот же ап. Иоанн – Сам есть любовь. Это отождествление Бога и любви делает любовь универсальной. Эту универсальность, в частности, можно видеть в продолжении диалога о заповедях в Ев. от Луки. На вопрос: «Кто мой ближний?» Господь отвечает притчей о милосердном самарянине. Примером поведения для иудея здесь оказывается самарянин, а адресатом любви для самарянина оказывается иудей – в обоих случаях – этнический и религиозный враг. Эта взаимосвязь заповедей, по видимому, говорит о том, что в критике идеи «моральной религии» не стоит слишком усердствовать. «Моральность» невычитаема из религиозного отношения, как оно мыслится в Новом Завете.
