В серии автобиографических очерков Таямы Катая «Тридцать лет в Токио» есть прекрасное описание городского парка, с которым связаны десятилетия жизни писателя. Катай вспоминает, как прогуливал в этом парке уроки, как ходил сюда на свидание с первой возлюбленной, как под сенью деревьев устраивал дружескую пирушку. «А сейчас, — пишет Катай, — я вожу сюда на прогулку своих детей». Он задается вопросом: что случилось с теми людьми, с которыми связывало столь многое? Дороги людей сходятся и расходятся, точно тропинки в парке, но в моменте друзьям, возлюбленным, родителям и детям кажется, что они всегда будут вместе. Но вот судьбы разомкнулись, общение иссякло, и возможно, случись вам вновь оказаться на одной тропинке в парке, вы пройдете мимо, даже и не узнав друг друга, и человек, с которым вас связывали общие чувства и мечты, который был частью вас, растворится среди парковых деревьев, точно призрак. А парк будет все тем же, каким он был десять, двадцать, тридцать лет назад. Впрочем, я уже додумываю образ за Катая. Но мне кажется, что это — идеальная иллюстрация к гераклитовскому «все течет, все меняется».
Новая романтикаСовершенно не понял ни позапрошлогоднюю «Анору», ни нынешнюю «Вот это драма!». В случае с «Анорой» еще можно сделать скидку на красивую съемку, но моральный посыл всей истории для меня — один большой вопрос. Неужели честолюбивая проститутка, которая открыто, без обиняков стремится к браку по расчету, помимо всяческих романтических иллюзий, у кого-то может вызывать восхищение? Неужели это — героиня нашего дня, женщина, которая прямо ставит деньги превыше всего? В этом ли состоит предел мечтаний современных женщин, и потому ли они так живо откликались на «Анору»? Допускаю, впрочем, что я что-то не понял.Еще хуже — с «Вот это драма!». Мне попалась на глаза заметка, что фильм чуть ли не антифеминистический, поскольку показывает, что мужчина может быть жертвой, а женщина — агрессором. На экране, однако, я увидел прямо противоположную картину, совсем в духе консервативного феминизма. Паттинсон играет очень слабого мужчину. Прямо перед свадьбой он обнаруживает, что в его тихой невесте водятся настоящие черти, и это открытие приводит его в ужас. Он вслушивается в советы «друзей», которые рекомендуют сдать невесту в психушку, ищет одобрения своих действий у случайной коллеги, в общем, делает все, чтобы не принимать решение самому. А настоящее мужское решение было бы очень простым: необходимо любыми правдами и неправдами убедить свою растерянную женщину в том, что она прекрасна, что её черти давно умерли, а если они и вознамерятся поднять головы, то он возьмет меч и отрубит их, потому что он — её муж, и она — его жена, и вместе они составляют одну плоть. Удивительно, но что-то подобное предлагал Настасье Филипповне князь Мышкин, но в итоге также не сдюжил. Так что же, это и есть новая романтика? «Секс-работницы», которые воспринимают финансово успешный брак как венец своей карьеры, и слабые мужчины, которые не могут понять, как им вести себя по отношению к своим женщинам? Кажется, я что-то не понимаю, и это меня, признаюсь, раздражает.
Конец света обыкновенно представляют как нечто яркое, громкое, огромное. Огонь с небес, океаны, вырвавшиеся за пределы своих берегов. А вдруг Апокалипсис произойдет тихо, так, что мы его и не заметим, и даже примем как нечто само собой разумеющееся? Как прогресс, как неумолимый ход времени, с которым могут спорить только глупцы. Толстой, например, считал, что люди просто перестанут рожать детей — по велению собственного разума. А может, мы аугментируем себя до неузнаваемости? И это и станет концом света. Род человеческий исчезнет, как дым. А вместе с ним — и все цивилизации, культуры, мифы, предания.
