La Grazia[ Музыкальная рекомендация для чтения — вот. ] Несколько дней назад сходили с Дмитрием Владимировичем в кино на «Грацию» Соррентино. Несмотря на то, что центральной фигурой фильма является политик (президент, который в прошлом занимался уголовным правом), кино практически не касается политического измерения, из-за чего некоторые рецензенты уже обозвали кинокартину «политической утопией». Я с ними не согласен, потому что Соррентино не демонстрирует на экране ничего из ряда вон выходящего — мы видим лишь небольшой отрезок жизни Мариано Де Сантиса, последнюю пару месяцев его президентского срока, которые были уложены в несколько часов.В фильме виден почерк творца — например, сцена с Мариано де Сантисом, стоящим на фоне танцующей молодежи, явно походит на День рождения Джепа Гамбарделлы из «Великой красоты»; проходка президента Португалии — отсылка к «Молодому папе» (как и катающийся на мотоцикле Папа Римский). Любимый прием Соррентино — совмещение «классической» картинки и современной музыки — тоже находит свое место в палитре визуальных и аудиальных образов. Темы — тоже повторяющиеся. Одиночество, ревность, любовь, садомазохизм (боль — это часть игры с самим собой), умение принять решение, старость и молодость, искренность и игра. Итальянец Соррентино, на мой личный вкус, является визуальным эссе к текстам Паскаля Киньяра, который умеет быть таким же пронзительным, ироничным и при этом жизнеутверждающим.Соррентино для меня — во всех фильмах — крайне жизнеутверждающий, поскольку он как раз-таки не создает утопий. Он показывает, что правила иногда можно нарушать и от этого тебе ничего не будет; что даже утраченная любовь может вдохновлять на большое дело («Мои друзья старели, а я грезил о женщине, которой больше не было в живых»); что страшная тайна может оказаться не такой страшной (но ты в это не поверишь). Соррентино не выливает на своего зрителя патоку, но при этом и не оставляет его у разбитого корыта. Короче, то, что он пытается продемонстрировать — лучший из возможных миров.На это направлена вся поэтика Соррентино, которая (в среднем) довольно спокойная, в отличие от других моих фаворитов, Тарантино и Пак Чхан Ука. Даже когда Соррентино рассуждает о смерти, в этом нет атеистической экзистенциалистской мрачности. А ещё он славно пишет женщин — мне понравились и образ лучшей подруги Де Сантиса, Коко Валори (тоже архетипичный — умная ироничная дама в возрасте), и его дочери, Доротеи (довольно молодая и умная женщина, занимающаяся самоотречением). Почему я сближаю Соррентино и Киньяра: оба они уверены, что романтическая любовь — это состояние редкое. Поэтому часто любовью у этих авторов оказывается чувством к мертвым или ушедшим (в отличие от дружбы или семейных отношений). Связано ли это с личным опытом или является частью осмысленной философской позиции — сказать сложно. Очевидно, в литературе встречается романтизация уникальности любовной связи (особенно когда мы говорим, например, о христианских ценностях или рыцарском романе). Однако для современной мысли, прошедшей через психоанализ и сексуальную революцию, данный подход контринтуитивен. Мы привыкли к штамповке романтических отношений: «партнера» мы «выбираем», оценивая его по каким-то критериям (экономическая логика). Вероятно, это как раз попытка освободиться от экономической логики (неплохо философски эксплицированная в «Агонии Эроса» Бен-Чхоль Хана). Если мы избавляемся от сравнений, социальных «манер» и власти биополитики, романтическая любовь может быть понята как уникальное событие. И Соррентино, и Киньяр стремятся к исключительности.Ну давай, скажи, Аврора, с кем ты изменила мне сорок лет назад? P.S. Если будет такое желание (выраженное в комментариях), могу посвятить один из следующих текстов аналитике других ведущих тем у Соррентино. P.P.S. Вырезать из значимых культурных произведений даже шесть секунд значит их калечить. К черту цензуру.
![[ДОДОША]](/api/media/avatar/DODOSHAclotheskids)
