#тихо_в_искусстве сегодня празднуем День русского языка, приуроченный ко дню рождения Александра Сергеевича Пушкина, и хотим рассказать вам об одном проекте, посвященном великому русскому поэту.какой вы представляете себе выставку о Пушкине? портреты, портьеры, знаменитый рисунок его профиля и видеоряд со строчками из известных стихотворений на фоне слайд-шоу с фотографиями русской природы? художник Алексей Рюмин увидел её совершенно иначе: заходя в пространство его проекта «Мой Пушкин» вы встретитесь… с рядами могил. в одном пространстве собраны копии надгробных памятников друзей, родственников и людей, так или иначе связанных с великим поэтом. на некоторых из них лежат цветы и конфеты, проходы между скульптурными группами достаточно узкие — в общем, полное погружение в кладбищенское пространство. правильнее даже сказать, метакладбищенское, ведь собранные здесь «герои» покоятся в разных географических уголках и в разной степени знакомы широкой публике. есть и рукотворный памятник, воздвигнутый самому поэту — стоящее чуть в отдалении надгробие самого Александра Сергеевича, внушающее благоговейный трепет и окружённое светом софитов. выставка проходила в конце прошлого года в пространстве ЦТИ «Фабрика» и была посвящена 225-летию великого поэта. через такой, казалось бы, не самый очевидный подход Алексей Рюмин исследует феномен конструирования исторического образа. наш «Пушкин» — это совсем не тот Пушкин, каким он был для современников.вот что говорит пресс-релиз к выставке:Для Пушкина, прижизненные отношения которого с официальной властью складывались неоднозначно, идеологически господствующее место в русской литературе и роль культурно-филологический скрепы институционально закрепились в период 1930-х гг. На это же время выпал другой юбилей — помпезно отмечавшееся 100-летие со дня смерти Пушкина, к которому была приурочена публикация первых частей романа Юрия Тынянова «Пушкин». В романе Тынянов описывает первые годы становления Пушкина-ребенка и Пушкина-подростка, отдаляя его от идеологического контекста и делая его — за счет подробного жизнеописания окружавших его людей и литературного языка — человеком, приближенным к нашей жизни, не лишенной банальности. На выставке художник Алексей Рюмин размышляет о слиянии этих двух парадигм — политической и персональной — и почему они обе необходимы для создания законченного исторического образа Гения.
первые «ужастики» появились в начале 40-х годов и произошли от криминально-детективных комиксов: по сюжету они были похожи на тру-крайм или передачу «Следствие вели». яркие примеры: Thrilling Crime и Crime Does Not Pay — всё это серии, которые привносили в свои сюжетные линии элементы сверхъестественного и жуткого (пока без участия кладбищ). первым полноценным horror-комиксом считается серия издательства Prize comics, посвящённая главному герою романа Мэри Шелли, монстру Франкенштейну (1). на этот раз он возрождается в Штатах конца 40-х и сразу становится посредником между миром живых и мёртвых, мистических, волшебных и монструозных — как представителя сразу двух миров его часто отправляют решать паранормальные, хотя всё ещё бытовые проблемы. ирония над самыми разными проявлениями смерти возникает в самых разных сюжетах — здесь и возрождение мертвецов, и происшествия на кладбищах, герой поёт дуэтом с вампирами, спасает зомби из рабства, участвует в конкурсе изготовителей гробов — и побеждает конечно, кому как не ему знать потребности мертвецов! уже в 50-х кладбища становятся общим местом хоррор-комиксов, страх в них вселяется прочно и надолго. об этом можно судить только по названиям: Tales from the Crypt, The Vault of Horror, Tomb of Terror, Chamber of Chills (3), Horror from the Tomb, Grave Tales — переставляли слагаемые как только могли! что предсказуемо, создавая всё новые и новые сюжеты, связанные с темой мертвецов и ужаса, в какой-то момент художники приходят к совершенно неоправданно жестоким сюжетам, что в свою очередь приводит к созданию кодекса, ограничивающего их содержание. интерес к ужасам возвращается уже к 60-м, вместе с подросшим поколением детей, которые застали классические хоррор-комиксы — уже скромнее, чаще в чёрно-белом воплощении (4). страх кладбищ и пространств, связанных со смертью, вернулся в пост-военный мир вместе со страхом паранормального и сверхъестественного. исследовательница Пэм Макками соотносит пик популярности ужастиков с двумя мировыми войнами, нарастающей тревогой от жизни в новом обществе. задачу ужасов, в любых жанрах и воплощениях, она формулирует в том, чтобы трансформировать реальную опасность в сверхъестественную, позволяя читателям и зрителям испытывать страх, не сталкиваясь с реальной угрозой. чувство напряжения и страх производят почти терапевтический эффект, помогая облегчить часть реальной тревоги или ужаса, которые они могут испытывать в реальном мире, а популярность ужастиков становится отражением общественных настроений.
#тихо_в_искусстве пока мы ищем подходящие даты и погожие дни для встреч, хочу поделиться ещё несколькими примерами обращения к атрибутам кладбищ в современном искусстве. открывает подборку Павла Маркова — молодая художница из Омска, за основу для своих работ она взяла металлокермические пластины, на которых обычно печатаются фотографии для надгробий. если верить тексту на страничке галереи pop/off/art, «её волнует всеобщая неопределённость и шаткий баланс сил в природе, карго-культ, природа и мир без человека, эмоциональные процессы, ритуальное производство <…>». она вписывает свои сюжеты в пространство «неприкосновенного» — места последней фотографии умершего — заставляя зрителя примерить ироничные авторские образы к загробному миру. страница автора на сайте галереи: https://popoffart.com/artists/pavla-markovaследующий автор также обращается к образам российской похоронной культуры, но переводит её на универсальный язык, чтобы познакомить с надгробиями иностранных зрителей. для выставки «Body language» в Saatchi gallery, открывшейся в 2013 году в Лондоне, Денис Тарасов не изобретает ничего нового, но представляет фотографии самых характерных надгробий екатеринбуржских бандитов — знакового и молчаливого наследия беспорядков 90-х. вырванные из контекста они выглядят непривычно и даже избыточно, в диалоге с инстялляцией Марианны Виталь становится ясно, насколько они далеки от образов связанных с естественной человеческой скорбью. страница проекта на сайте галереи: https://www.saatchigallery.com/exhibition/body_language/body_language_10проект «Да, смерть» американской художницы Рэйчел Стерн целиком реконструирует фрагмент кладбища, с надгробиями, заборчиками и редкой растительностью. отправной точкой и главным источником становятся захоронения американского юга, которые художница исследует в серии фотографий. когда дело доходит до составления инсталляции художница оставляет только «красивое» и постороннее — таким образом, через китчевую эстетизацию Стерн говорит: «да, смерть — это мрачно, но это и мило». страница проекта на сайте художницы: https://www.msrachelstern.com/installation-and-exhibition-1/керамика Стефена Бёрда, как сборник комиксов, содержит в себе огромное количество странных сюжетов, почти случайных образов, и, конечно, не обходит стороной даже самые табуированные формы. такие, например, как урна для праха — в ярких цветах и с лёгкой усмешкой художник описывает историю главного героя, в то же время напоминая о том, как естественна для наивного искусства тема смерти. сайт художника: https://www.stephenbird.net/
