На днях ушел из жизни Андрей Ростиславович Волчанский. У него была непубличная профессия: редактор журнала. Его, пожалуй, знали, прежде всего, драматурги. Он вел скромный, незаметный образ жизни, хотя часто ходил в театр. В сети еле-еле можно отыскать его фото (это показатель). Никогда не лез вперед, был тихим трудягой, оказавшим колоссальное влияние на жизнь современной пьесы многих десятилетий и на меня лично. Он был редактором (по сути, с какого-то момента главным) журнала «Современная драматургия», пережил с этим журналом переход от советского к постсоветскому времени, пережил пожар в редакции. Театральное общество потом собирало деньги на восстановление, и потом всякий раз, когда Волчанский видел донора, реально кланялся ему в ноги. Каждый раз. Долгое время над его столом рядом с иконой Спасителя висела «разблюдовка» очередной книжечки с подпаленным краем. Показывая на нее пальцем, он говорил грибоедовской фразой: «Пожар способствовал ей много к украшенью». В этом номере, запланированном до пожара и вышедшем после него, первой публикацией (так совпало!) была блестящая пьеса Николая Коляды «Птица Феникс».Мне не очень известно его прошлое, я познакомился с ним в середине 1990х. Но знаю, что Андрей Волчанский был сотрудником Малого театра, вместе с Николаем Мирошниченко писал инсценировку сочинения Леонида Брежнева «Целина», вместе со всем театром получил за спектакль Госпремию. Он был шестидесятником, любил джаз и Аксенова. И очень хотел помогать молодым. Он очень хотел быть полезным и новому времени тоже, хотя блестяще знал драматургию прошлого.Самое важное в его жизни – это выживание журнала, который вел непростую борьбу за существование в постсоветское время. Было очень тяжело, последние годы журнал жил, дыша на ладан, и спасала, похоже, только пенсия редактора. Борьба окончилась трагической потерей журнала – практически единственного органа, который регулярно печатал в стране новые пьесы. Он потерял дотацию. После закрытия издания Андрей Ростиславович ушел на покой, я пытался его вытащить на пару мероприятий, семинаров по драматургии – но он хотел иного, писал неизменное: «Привет, Паша, рад слышать. Я вне игры и очень этим доволен. Я соскочил».Я оказался в редакции в Дмитровском переулке студентом (через амурные дела, был влюблен в дочку другого редактора «Современной драматургии»), и моментально оказался в гуще событий. Я помню, как меня поразило: в середине 1990х театр начинал меняться, и Волчанский попросил меня собраться студенчество и прийти обсуждать нынешнее состояние журнала. Он просил, что третьекурсники его критиковали. И мы критиковали: было пару странных мест. А редакция сидела и слушала, защищалась. И, судя по дальнейшим номерам, какие-то коррективы были внесены. Это казалось немыслимым: пятидесятилетние дяди внимали критике вчерашних школьников. Ну вот кто еще на такое способен?Это была удивительная редакция. Там царила интеллигентская атмосфера. Атмосфера деловитости, по которой сегодня только и ностальгировать. Разговоры о театре и драматургии, боль за профессию, размышления, мечты о будущем. В нескольких комнатах сидели люди, заваленные рукописями и книгами, и читали, редактировали пьесы. А Волчанский, между тем, просил меня присылать еще и еще. И это все, что присылалось, реально читалось. Этот журнал с самого первого своего шага был очень прогрессивным, и советские номера, и постсоветские приятно перелистывать: мощные аналитические материалы, переводы, новые пьесы, архивные материалы, обширные театроведческие статьи. Это реальная история театра. Мне ужасно нравилась привычка журнала, чтобы каждый новый драматургический текст сопровождался микрорецензией какого-то важного театрального человека. Таким образом, нового автора или новый текст как бы вводил в жизни кто-то, буквально ведя его (автора) «за хвостик». Я все мечтаю о том, чтобы и сейчас хотя бы в сети появился такой ресурс.
