Случайно наткнулся на ток-шоу «Окна» (кто осознался до нулевых, тот помнит), на запись эфира «Гитлер из говна» — посмеялся, поностальгировал и решил узнать, кто там был сценаристом. Им оказался Михаил Угаров — одна из ключевых фигур Театра.doc, драматург, который деконструировал то, как «маленький человек» хотел себя видеть, и пересобрал его из того, о чём он навязчиво думает, мечтает, фантазирует, обсессивно и болезненно. И в мире этого маленького человека лакановский «объект а» — недостижимый объект желания, оказался не возвышенной мечтой — например, пожертвовать себя во имя чего-то большего, а странной и постыдной, больной фантазией — например, вылепить Гитлера из говна. Угаров дал своим персонажам заговорить через стыд о своих маленьких жизнях и уродливых мечтах, то ли зафиксировал, то ли сам выдумал и навязал речь, мышление, модус операнди нашего современника — как историю обыкновенного безумия, вязкий, сбивчивый бред, частицы которого сфокусированы в подобие сознания только за счёт гравитации одной уродливой Одержимости, центра его маленького, жуткого мироздания. В девяностые и нулевые вообще модно было использовать телевизор как платформу для культурных диверсий: Волчек через свою адептку проводил телемитский ритуал, Епифанцев и Шишкин прожаривали мозги обывателей «Дрёмой». Угаров своими «Окнами» тоже тоже диверсию — провозгласил конец эпохи героизма. Потомок перестроечного человека так и не смог «помечтать о чём-то большем», он завяз мечтами в «пальто», отдельно взятом извращении, карликовой сверхидее.Скорее всего, это вообще было первое массовое культурное явление в России, где было честно показано, что люди — это абсолютно ёбнутые существа. А так называемый маленький человек, если отбросить христианскую жалость, построенную на ней традицию большой русской литературы и поскоблить фасад, — ёбнут фундаментельно, наглухо и бесповоротно, что можно осознать, лишь раз вглядевшись в ночные окна и то, что происходит за ними. А за ними, в свободное от работы время свободный человек лепит Гитлера из говна, ведомый какой-то шизофренической музой, одной ему известной одержимостью.Сам обыватель, в сущности своей, и есть домашний диктатор, но к счастью слишком трусливый и безвольный, иначе бы уже давно подчинил всех домочадцев и земляков своим тихим перверсиям, заставил всех лепить гитлеров из говна. Слушать букера, джубили, пирокинезиса, всех остальных (имя им — Легион), и с упорством Братишки доказывать незнакомцам в интернете их талант и значение для культуры. Впервые сев за этот гончарный круг, человек сам себя проклял, бессрочно себя репрессировал, обрёк себя на этот мрачный сизифов труд. Мне давно перестала быть близка драматургия Угарова и схожие вещи в искусстве, как, например, метод Разбежкиной, вербатим в целом. В какой-то момент все те же судебные заседания, из декламаций которых вырос вербатим как метод, стали настолько красноречивые, что отпала потребность в их художественном обрамлении. Глоссолалия маргиналов переполнила эфир, и сами они вдруг стали агрессорами — как получившие свою порцию сочувствия и превратившиеся в садистов бомжи в гениальной «Виридиане» Луиса Бунюэля. Допустим, я даже принял, что все эти странные, маленькие и ебанутые герои — тоже люди, что обыватель — всегда перверт, и поэтому обывателя как такового не существует, но дальше встаёт вопрос: что с этим знанием делать? Принимать всех, как Христос? Строить заповедник для каждого сошедшего с ума? Сойти с ума самому? Сегодняшняя культура и политика до сих пор живёт попыткой преодолеть этот ведущий к депрессии и диссоциации нарратив, в котором человек потерял смысл одновременно с тем, как становлению вождём предпочёл поклонение карикатуре. Поэтому любой героический нарратив неизбежно вызывает вопрос: а что всё-таки лучше, для общества и субъекта — быть громким носителем опасных идей или тихим — безопасных психозов? Быть ведомым чем-то большим и страшным или ваять своё, преодолевая стыд и сопротивление материала?Эти вопросы останутся, пока один из памятников не оживёт.
