В поисках утраченной себя. Одна заметка из нового эмигрантского медиа.Уехав из России в 2022, казалось, я утратила почти все, что определяло меня раньше: профессию, язык, круг общения, городское пространство. Растворилась даже уверенность в том, что можно назвать домом.Зато добавились трудности, связанные с навязыванием идентичности внешними людьми. Ты россиянка, значит, твоя банковская карточка будет заблокирована, ты будешь проходить тройной контроль безопасности, а в каких-то странах встретишься с откровенным презрением. И никто не спросит «кем ты была в России?», всем достаточно того, что ты из России.До 2022 я отказывалась уезжать из России, потому что «рожала детей на русском, писала книги и жила на русском». После февраля 22-го, внезапно выяснилось, что с теми, кто говорит на русском, но поддерживает действующий российский режим, у нас нет общего языка. И мы уехали. А в изгнании, в свою очередь, поняли, что русский для значительного количества людей – язык врага. Так я, со своим русским языком, потеряла себя (свою идентичность) сразу несколько раз. Было ощущение полной немоты – люди вокруг теперь общаются на французском, немецком и других языках, ни одного из которых я не знаю.Все привычные опознавательные знаки и символы отпали, я осталась наедине с собой в ситуации, когда надо жить, не имея ни гарантий, ни перспектив, с неизбежной необходимостью все начинать сначала. Это усугублялось финансовыми трудностями. Только у очень подготовленных к эмиграции людей получилось «не просесть» в экономическом плане. А люди так устроены, что они свободны быть кем угодно, но вынуждены постоянно подтверждать свой выбор через стиль жизни, покупки, поездки. С этим наметились заметные трудности – от невозможности поехать на конференцию до крутого изменения повседневности. Скажем так, прежняя я могла многие проблемы отнести к расходам; теперь – нет.Но изгнание оказалось не только про потерянность и разного рода испытания. Это еще и встреча с другими изгнанниками, с теми, кто тоже ищет смысл и дом. С ними нас соединило мощное чувство солидарности: общность тех, кто больше не принадлежит своей стране и – хочет того или нет – оказался человеком мира.Общение с этими людьми строится на разных языках, но в итоге мы вполне понимаем друг друга и без слов, через опыт потерь, утраты надежды и веры в человечество. Так у меня появились подруги из Ирана, Афганистана, Беларуси. Вместе с ними пришло и ощущение, что моя идентичность во многом связана с тем, как я ощущаю справедливость, и в частности с защитой прав человека и женской солидарностью.Изгнание стало неожиданной и суровой школой свободы, дающей возможность родиться заново и пересобрать себя с нуля. В этой школе нет учебников, зато есть экзамены каждый божий день. И этот опыт учит главному – умению опираться на себя и жить без жесткой принадлежности: национальной, языковой или социальной идентичности, но при этом с глубочайшей осознанностью и ответственностью за каждое слово и каждый поступок. Больше нет шанса слиться с «мы», с обществом, с трудовым коллективом и пр. Осталось одинокое и абсолютное «Я». Свобода в новой стране – это персональная этическая граница, которую приходится устанавливать индивидуально.И может быть, именно в этом промежуточном пространстве, в этом лиминальном состоянии между странами, языками, прошлым, которое не вернуть, и будущим, которое не предугадать, наконец-то получилось обрести внутреннюю свободу и свою подлинную идентичность, неделимую, не зависящую от внешних обстоятельств, от языка. Она не зафиксирована ни в одном документе и не нуждается в подтверждении извне – это идентичность-действие, идентичность-выбор. Невидимая, но абсолютно жизненно важная. Я не «принадлежу», я существую. В этом существовании, освобожденном от ожиданий и старых рамок, заключена самая большая, самая горькая и самая ценная правда: чтобы по-настоящему стать собой и найти себя, нужно потерять все, что когда-то определяло тебя извне.Потерять и остаться живой. Потерять и пересобрать себя заново.
