Сложно про это писать, но кажется психотерапия, которая эмоционально возвращает меня в травмы, за лечением которых я пришла, сейчас мне не по карману.По карману — эмоционально. Я эмоционально не вывожу. Когда мне вернулись эти suppresed memories про сексуализированное насилие в детстве, это сильно по мне ударило. Через пару дней я начала чувствовать депрессивные симптомы: начала жестко тупить и купила три билета на самолет не на свое имя, не на ту дату. Забавно, в какое жалкое состояние ума может сводить эта болезнь, насколько это унизительно. 4 языка, крепкое гуманитарное образование, и в 30 лет я не могу написать собственное имя.Вместе с этим появилась боль с солнечном сплетении, ощущение несчастности. После третьего сеанса терапии я впервые за 20 лет потеряла над собой контроль, самым постыдным образом. С утра у меня был полуторачасовой сеанс с психологом, а вечером я вышла с собакой. В Турции не любят собак, и случайный дядька начал требовать, чтобы я обходила его дом. Обычно я молча ухожу, но меня просто подорвало: я повернулась к нему и начала орать как резаная, на всю грудную клетку, чтобы от меня отстал и чтобы убрал свою машину с тротуара. Орала, как орут типичные турчанки: в надежде (а может в отчании), что дома вокруг рухнут и мы все уйдем под землю. Я орала, пока у меня не начали дрожать колени от этого вопля.В эти дни я часто вспоминаю саму травму, физическую. Я хорошо помню эту историю: я маленькая играла и ходила по бревну туда-сюда, напевая песенку. Нога в сандалике соскользнула, я упала тем самым местом. Помню хорошо, как сняла белье, осмотрела себя и увидела много крови. Кто-то из взрослых сказал мне, что ничего делать не нужно, само пройдет.Я рассказывала эту историю Вере на ее просьбу «расскажи про самые дурацкие травмы, которые ты получала», как досужую болтовню перед сном. Этой истории с бревном никогда не было. Никто ее не помнит. Мама и тетя говорят, что я к ним не подходила, а если бы подошла и сказала, что я упала и у меня кровь, меня бы затаскали по врачам. Я все время прокручиваю в голове это видео, которое я помню по кадрам. Я осматриваю себя и пытаюсь понять, где порвалось, откуда кровь, не нахожу ни синяка, ни разрыва, кровь идет изнутри. И я где-то неделю-полторы терплю, оттягивая походы в туалет из-за жгучей боли.Я ощущаю такую жгучую боль сейчас, что я не могу ее переносить. Я не могу жить с этим.Когда терапевт пытается меня туда вернуть, я становлюсь зданием, которое сейчас рухнет. Я кручу в голове это видео каждый день и понимаю, что все это связано: кровь на белье, жизнь на нейролептиках, неспособность заниматься наукой в студенчестве, то, что я не могу написать свое имя в 30. И мне жаль, жаль, так жаль.Сейчас я прикладываю огромные усилия, чтобы не сорваться. Все мое внимание и усилия сузились до небольшой и четкой цели: не поддаваться на позывы к суициду. Я собрала все свое упрямство и надела его воротником, как у собак после операции.Он не дает мне грызть и кусать себя и я уныло лежу на полу в этом воротнике у миски с водой. Пытаюсь переждать.Так что психотерапия для меня сейчас непозволительная роскошь.Такие дела.
