Сегодня завтракали с Соней, у которой вчера был день рождения. Красиво, когда день рождения в день космонавтики, удивительно, когда день космонавтики совпадает с православной Пасхой и превращается в день русского космизма. В следующий раз день русского космизма будет в 2099 году (как мне вчера сказали знакомые философы – философы не по приколу, а по образованию). Это будет последний раз, когда в двадцать первом веке православная Пасха совпадет с днем космонавтики. Интересно это осознавать в контексте космизма: немногие из тех, кто живут сегодня окажутся в 2099, возможно, даже почти никто, но при этом – окажутся все, потому что смерти не существует.Первый раз в двадцать первом веке православная Пасха совпадала с днем космонавтики в 2015 году. Соня сегодня об этом вспоминала: «Тогда я была не такой, как сейчас, да и сейчас я, возможно, не такая, но при этом совсем другая». Мне понравилась эта формулировка своим несовершенством и вот этой вневременностью. Подумала: какими угловатыми, неровными, дисгармоничными были Николай Федоров, Циолковский, Богданов, Гастев, Андрей Платонов, Николай Заболоцкий, прежде всего – интонационно, с точки зрения языка. Думаю: как странно, что каждый из них говорил именно на русском, а еще – как завораживает этот русский космизм стремлением к гармонии (победе над хаосом?) при языковой небрежности, как гармоничен в своей небрежности Андрей Платонов, как идеальны при всех несовершенствах «Столбцы» Заболоцкого и как странно это магическое мышление новой России, которое пытается на русском космизме (ли) выстроить какую-то идентичность, сознательно заштриховывая неуместное, пытаясь гармонизировать кусочек от целостного. Ничего не получается: торчит слишком много швов.Не знаю, зачем все это написала, заходила в интернет только для того, чтобы перечитать стихотворение Дмитрия Веденяпина, которое мне кажется сейчас воплощенной гармонией, без всяких швов.Конечно, плохо, даже очень,ноВ лесу, где листья падают на дно;В троллейбусе, где, как птенцы на ветке,Сидят уютный старичок в береткеИ девочка в уродливом пальто,Которая — ты точно знаешь, что —Лет через двадцать-тридцать —вспоминаяВот это время (в перспективе «то»),Кому-то, хмыкнув, скажет: «Смех! Тогда яНосила это жуткое пальтоИ ничего — носила и носила...»И некто спросит: «Сколько тебе было?»И женщина, прикинув, скажет: «Шесть»...Бессмыслица, но в этом что-то есть.
