Беккет, напротив, видит в «свободе» парализующую силу, направляемую на оскудение желания. Это желание не желать, не чувствовать, не понимать, не делать. В мире Беккета отсутствует «ответственность», так как нет никого, кто мог привести бы ее козни и кары в действие. Сама идея свободы может зародиться лишь в сознании раба, коровы, до которой на пороге скотобойни дошло, что в пастбищах было не сказать, что полно смысла. Ну или побывавшего в немецком плену французского философа, воспевающего «тайную свободу» в оккупированном Париже; или германского мыслителя, заходящегося в восторгах по поводу чуть не аннигилировавшего Германию Бонапарта.Человечество со времен стоицизма и скептицизма инфильтрировано «рабскими идеологиями». Буржуа эпохи Просвещения, гегелевский «активный гражданин» или Марксов «пролетарий» не далеко ушли от метека или перегрина. Тот самый труд, осознанное движения из «царства необходимости» в «царство свободы» заключается не столько в конституировании осмысленного существования, собирания себя по кускам из осколков рабских идеологий, сколько в героическом терпении, позволяющем выдерживать хрупкость и тяжесть человеческой участи. Свобода становится пустой игрушкой, кривой дорожкой, встав на которую получаешь все сполна в диапазоне от замаха до ку де грас, лишь бремя, вроде физической силы гравитации, не обещающее ни искупления, ни полета. Ответственность, по Сартру, прокладывает путь к подлинности, предоставляя противоядие от самообмана.Для Беккета ответственность есть совокупность технических выходных данных, не разрешающая экзистенциальных дилемм, а лишь усугубляющая их, подчеркивая эрозию смысла, его протеическую пластичность. «Я смеюсь над вашей свободной и несвободной волей; ваша воля для меня — химера: нет никакой воли». Или как там говорил Заратустра. Разве только воля к ее отсутствию. Как у того осла из пресловутого парадокса Жана Буридана. Акт выбора превращается в Сизифов труд, не вооружаемый иллюзорными уловками упования на смысл или достоинство. Там, где герои Сартра по-комсомольски взыскуют подлинности, персонажи Беккета поддаются инерции, их «ответственность» проявляется в уклонении от активности, вполне в шопенгауэровской логике: «Меланхолия меланхолика, приступы ярости маньяка, отчаяние параноика были, несомненно, так же мало автономны, как длинное, жирное лицо немого. Если оставить их в покое, они были бы счастливы, как Лазарь».Кажется, именно на Сартра намекают строчки из новеллы «Конец», описывающие уличного оратора-горлопана:“— Союз... братья... Маркс... капитал... бифштекс... любовь. … Только взгляните на этого подонка, — гремел он, — на эту жалкую личность. Если он и не опускается на четвереньки, то только из страха перед живодерней. — Вам ведь и в голову никогда не приходит, что это порабощение, уничижение, организованное убийство, что таким образом вы подаете милостыню из своих преступных доходов. Рассмотрите хорошенько этот полутруп, этого драного кота. Вы скажете, что во всем виноват он сам. Спросите-ка, его ли в этом вина. — Голос: «Спросите сами». Беккетовский рассказчик «ничего в этом не понимал» (“Union... frères... Marx... capital... bifteck... amour. Je n’y comprenais rien.”), он уходит прочь. Патетические митинги за «свободу» трудящихся его вдохновить никак не могли, он и сам был этим «трудящимся», перебивающимся с хлеба на воду или вино чужаком, пытающимся прижиться, приспособиться, выжать из себя хоть что-то стоящее.После войны Сартров «экзистенциализм» стал не просто «философским учением», синтезировавшим прочтенное в кожевском духе гегельянство, феноменологию Гуссерля и онтологию Хайдеггера, а скорее образом жизни, не без грана снобизма модным увлечением, вроде реабилитированного после “liberation” американского джаза, в среде студентов и прочей обеспеченной парижской молодежи со знаменитым Café de Flore на бульваре Сен-Жермен в качестве точки сбора.
