Справедливые войны для кровожадных убийцУ Михаила Пожарского вышел довольно странный ролик о войне. Странностей в нём на час хронометража много, вроде «релятивиста Томаса Гоббса» или «пацифиста Франклина Рузвельта». Но самая странная часть ролика — это его вывод:Но что я предлагаю взамен? Для начала просто признать реальность — признать нашу природную склонность к проактивному насилию, которая только укрепляется благодаря росту нашей организованности и достижениям технического прогресса. Только после этого мы сможем перейти от утопических мечтаний к той политике снижения вреда, которую представляет собой теория справедливой войны.Как кажется, Михаил предполагает, что наличие у людей естественной склонности к насилию обосновывает теорию справедливой войны (ТСВ). Само наличие такого рода склонности Михаил обосновывает только ссылкой на антрополога Карла Хайдера, опосредованную ссылкой на его коллегу Ричарда Рэнгема, что является довольно слабым обоснованием. Кроме того, Рэнгем пишет не о насилии, а об агрессии, что отнюдь не одно и то же, как мы с Василом подмечали в подкасте по теме. Но для дальнейшей аргументации просто предположим, что склонность именно к насилию у людей действительно есть. Каким образом эта склонность обосновывает ТСВ? Через посредничество принципа снижения вреда: раз уж мы не можем полностью исключить насилие, то надо ограничить его какими-то рамками.Проблема этого аргумента в том, что ТСВ, по крайней мере в том классическом виде, в каком её излагает Михаил, не является консеквенциалистской теорией, как принцип снижения вреда. ТСВ действительно накладывает ограничения на войны, но эти ограничения, как и в пацифистских теориях, носят деонтический, а не минимизирующий характер. Иными словами, ТСВ налагает ограничение: «Войны никогда не должны вестись ради несправедливых целей», а вовсе не «Количество войн, которые ведутся ради несправедливых целей, должно быть минимизировано». Деонтический характер этого ограничения станет более ясным, если мы рассмотрим гипотетическую ситуацию, в которой ни у одного государства нет справедливых оснований для того, чтобы вести войну. Если Пожарский прав насчёт нашей универсальной склонности к насилию, то отсутствие справедливых оснований не способно удержать нас от кровопролития. В таком случае ТСВ не работает как механизм снижения вреда, ведь в подобном контексте её практические следствия неотличимы от пацифизма.Впрочем, этот гипотетический пример очень утопичен, ведь вряд ли мы когда-нибудь окажемся в мире, где вообще не будет никакой несправедливости, особенно доколе мы склонные к насилию существа. Однако даже в реальном мире те соображения, которыми Михаил пытается обосновать ТСВ, несовместимы с самой ТСВ. Ведь, как подмечает сам Михаил, эта теория запрещает даже войну по справедливым основаниям, если она ведётся ради какой-то побочной выгоды. Скажем, если у одного государства есть как справедливые основания, так и корыстный интерес вести войну с соседом, то ТСВ требует от первого государства исходить исключительно из стремления к справедливости, но не корыстного интереса, который коррумпирует даже потенциально справедливые войны. В таком случае ТСВ никак не поможет ограничить или перенаправить нашу природную склонность к насилию в более морально приемлемое русло, потому что ТСВ запрещает воевать, исходя из склонности к насилию, даже когда у вас есть дополнительные справедливые основания.Эти возражения можно ослабить, переформулировав ТСВ в более консеквенциалистском ключе, включающем в себя соображения минимизации. Но в таком случае неясно, чем такая консеквенциализированная ТСВ лучше пацифизма как средство снижения вреда. Ведь многие реально существующие пацифисты, в отличие от конструируемых Михаилом соломенных чучел, относятся к насилию именно в таком консеквенциалистском ключе. На уровне идеальной теории они не приемлют никакого насилия, но в реальной жизни они готовы поддержать его тогда, когда это единственный способ избежать большего количества насилия. Что-то такое отстаивал, например, Бертран Рассел, лихо записанный Михаилом в пацифисты.
