Несколько недель назад я был в Ашкелоне — не среди древних руин, а в самом центре города, в его ярком, солнечном великолепии: ухоженные улицы, простор, шум моря, живой ритм обычного израильского дня. И всё равно, даже посреди современности, трудно забыть, что это тот самый Ашкелон, чья история вплетена в судьбу Самсона. Где он любил, сражался, побеждал и падал. Город, который помнит его, даже если сам город давно другой.Параллельно с поездкой я перечитывал Книгу Судей — главы о Самсоне, от его рождения до последней сцены в Газе. И, как уже бывало со мной раньше, я снова почувствовал этот странный эффект: древний текст начинает говорить так, будто написан не три тысячи лет назад, а сегодня. «И начал он спасать Израиля» — одна простая фраза, которая будто описывает каждое поколение, пытающееся подняться после очередного периода слабости, разобщённости или страха.И в этот же момент я впервые прочитал «Самсона Назарея» Владимира (Зеева) Жаботинского — в электронном виде, просто открыв файл, который легко можно найти в интернете. Прочитал почти одним дыханием. И понял, что этот роман — не пересказ, не украшение библейской истории, а её неожиданное продолжение. Диалог через века: Судьи говорят языком откровения, Жаботинский — языком человека XX века, но оба говорят о тех же вопросах, которые не меняются.У Жаботинского Самсон становится человеком, который мечтает о свободе Израиля, но сталкивается с собственной двойственностью: он тянется к чужому миру, восхищается филистимской культурой, но не может стать частью того, что разрушает его народ. «Они — народ железа, а мы — народ глины» — пишет Жаботинский, вкладывая эти слова в уста персонажа, но звучит это почти как диагноз целой эпохе. Книга Судей говорит об этом иначе: «В те дни не было царя в Израиле: каждый делал то, что казалось справедливым». Там вопрос упирается в отсутствие воли; у Жаботинского — в отсутствие стержня. Суть одна: народ без внутренней опоры рано или поздно платит за это.И всё же есть одно различие, о котором невозможно не сказать. Книга Судей говорит о Всевышнем прямо: Он — источник силы Самсона, Он — тот, кто поднимает и судей, и народы, кто предупреждает, кто даёт свободу и наказывает за предательство себя. Там Самсон не просто герой, а человек, на чью жизнь наложена печать избрания, с самого рождения «от утробы матери его».У Жаботинского наоборот — Бога будто нет. Всё объясняется характерами, психологией, культурой, столкновением народов. И всё же, когда читаешь внимательнее, понимаешь: Он всё равно присутствует. Но не в пророчествах и не в чудесах — в метафорах, в символах, в пустотах между словами, в судьбе, которая ведёт Самсона туда, куда он не хочет идти, но где всё равно должен оказаться. Будто светский писатель пытается сказать то, что в XIX–XX веках редко говорили вслух: есть сила, стоящая за историей Израиля, даже если человек её не признаёт. Судьи говорят об этом открыто. Жаботинский — осторожно, через человеческий опыт.И в той и другой версии Самсон — не сверхчеловек, а человек, разрываемый между своим призванием и собственной свободой. Он ошибается, бунтует, любит не тех, ищет не там, но всё равно становится тем, через кого в жизнь народа входит перемена. В Судьях написано просто: «И начал он спасать Израиля». Он не завершил — начал. У Жаботинского это раскрыто ещё яснее: он — только искра. Он не государственник, не стратег, не реформатор. Он — огонь, который может обжечь, но может и зажечь.И, находясь в центре современного Ашкелона, среди магазинов, важных перекрёстков, обычной городской жизни, я вдруг почувствовал, что эта история никуда не ушла. Она всё ещё здесь. Снова задаёт нам те же вопросы, что и три тысячи лет назад: кто мы? куда идём? чего боимся? что выбираем? и можем ли мы быть свободными, если сами боимся собственной силы?И Судьи, и Жаботинский отвечают на эти вопросы по-своему. Судьи — через прямой разговор о Всевышнем, о Его замысле, о судьбе народа, который не может жить без духовной опоры. Жаботинский — через судьбу человека, который интуитивно идёт туда, куда его зовёт нечто, что он не может объяснить.
