Мне вообще кажется, что ничего принципиально нового пока в культуре не случилось. Есть одежда сшитая портным, а есть фабричный отшив. Я могу выбрать то или это. Но я не должна угадывать, что это. Мне это пишут на бирке, а я решаю, что хочу покупать и носить. Есть куры, выращенные на свободном выпасе, есть те, которые растут в клетках, а есть еще искусственное мясо. Я не должна угадывать, что я ем. Это пишут на этикетках, а я решаю для себя. Вот и с текстам так же. Есть тексты живые, есть тексты генеративные. Я не должна угадывать, что я читаю. И не важно, ощущаю ли я разницу между обычным мясом и соевым, обычными продуктами или генномодифицированными. Даже если не ощущаю, добросовестные производители обязаны меня поставить в известность
Младенец Николай (будущий епископ Мир Ликийских) отказывается от материнской груди в постный день."Николай из города Патары вел происхождение от богатых и святых родителей. Отец его носил имя Епифаний, мать же звалась Иоанной. После того как в пору цветущей юности у супругов родился сын, они стали вести целомудренную жизнь. В первый день, когда ребенка купали, он встал в купели на ножки. Дитя сосало материнскую грудь во все дни, кроме среды и пятницы..." (Иаков Ворагинский. Золотая легенда, ок. 1260 г.).Фрагмент росписи из часовни св. Эльдрада и св. Николая в монастыре Новалеза (Пьемонт), XI в.
Deep media studies. Кэтлин Райан превращает разлагающиеся фрукты в объекты желания. Её “Сгнившая дыня” (2026) – это перезревший плод, в котором пятна плесени вручную воссозданы из жемчуга, опалов и кристаллов. Кожура собирается из переработанных автодеталей – особенную ненависть американка питает к немецкому автопрому – органика буквально срастается с индустриальным хламом. Сначала Райан даёт фрукту сгнить, а затем реконструирует этот распад в скульптуре. Получается парадокс – гниение законсервировано и сияет! Оно и понятно, ведь иногда разложение выглядит круче, чем молодость (лол). Работы Райан – переосмысление жанра ванитас, но с поправкой на культуру потребления, где даже мусор часто играет роль роскоши.
В письме своему отцу в Саратов от 8 сентября 1859 г., комментируя известие о пленении имама Шамиля, Чернышевский написал:«Слава Богу, теперь Кавказ не будет поглощать ежегодно по 25 000 русских солдат; одна из тех язв, которые истощали Россию, закрывается».Чернышевский не был военным специалистом, но он обладал глубокими знаниями о кавказской ситуации. Весь 1858 г. он проработал редактором официального издания «Военный сборник», куда стекалась самая разнообразная информация с Кавказа. Поэтому цифра в 25 тысяч ежегодных потерь (включая как боевые, так и санитарные - от болезней и тяжелых условий службы) имеет под собой вполне реальную основу.В этих словах отражается позиция той части образованного русского общества, которая:1. Критически оценивала имперскую политику на Кавказе. Чернышевский и его единомышленники (в частности, Н.А. Добролюбов) видели в Кавказской войне не «освоение земель» и не «историческую миссию», а прежде всего тяжелое, изнурительное и кровавое предприятие, которое истощает силы государства и приносит страдания всем его участникам.2. Воспринимала пленение Шамиля как возможность наконец завершить эту «язву». Интересно, что демократическая интеллигенция сочувственно относилась к Шамилю как к фигуре, олицетворявшей сопротивление несправедливой власти. Добролюбов в сатирическом журнале «Свисток» иронизировал над неожиданным энтузиазмом петербургской публики, которая бросилась покупать портреты Шамиля.3. Ошибалась в оценке оставшегося времени войны. Как справедливо отмечают историки, Чернышевский в данном случае заблуждался: пленение Шамиля в августе 1859 г. не означало полного окончания войны. Боевые действия на Западном Кавказе - против шапсугов, абадзехов, убыхов - продолжались еще до 1864 года.Связь Чернышевского с Кавказом и Шамилем интереснее, чем просто цитата.Удивительно, что спустя более десяти лет после этого письма, уже находясь на каторге в Александровском заводе в Забайкалье, Чернышевский написал загадочное сочинение «Кормило Кормчему», где главными героями стали Шамиль и сам автор под псевдонимом «Пожиратель книг». Эта работа - своего рода пророчество о гонке вооружений и разрушительной силе, скрытой в новых технологиях. В ней Шамиль отправляет своего верного мюрида в Россию, чтобы остановить изобретателя страшного оружия - прообраза современной бомбы. Тот факт, что Чернышевский на каторге пишет аллегорический текст именно о Шамиле, говорит о том, что кавказская тема продолжала глубоко волновать его, осмысляясь в контексте более глобальных размышлений о судьбах мира и насилия.Таким образом, фраза «Слава Богу, теперь Кавказ не будет поглощать ежегодно по 25 000 русских солдат» — это не просто статистическое замечание, а симптом усталости думающей части русского общества от бесконечной и кровавой войны, которая воспринималась как тупиковый путь для государства. Это голос человека, который мечтал о другом будущем для России - без «язв», истощающих её силы и нравственность.
Волочковские украсы в школьном музее (учатся 2 человека).Какая-то лютая архаика. Прямые отголоски эпохи бронзы и зарубинецких древнойстей.#вышивка #украсы #волочеквяземский
Как я проверяла Масая Утром Масай провожал меня на завтрак и показал фото, как ночью буйвол гулял по территории и оставил свой след Охранник Масай патрулирует всю ночь Я решила его проверить. Поставила будильник на 3 ночи. Зажгла светильник, взяла фонарик и стала им подавать сигнал , нажимая на кнопку. Первые 2 минуты никого не было, я уж подумала ну конечно же, он спитНо нет. Через минуту послышались шаги и мистер Масай пришел спросить , что случилось
Мой папа каждый год проводил по две-три недели в писательском доме творчества в Переделкине. На выходные я ездил к папе в гости, иногда с ночёвкой. Мы много гуляли по узким переделкинским улочкам, папа знакомил меня с писателями — своими соседями по дому творчества. Последний раз я приезжал сюда осенью 1987 года. С тех пор прошла целая жизнь, и всякий раз, когда я собирался снова здесь побывать, что-то меня останавливало. Но на днях я получил приглашение, от которого невозможно было отказаться: молодой переделкинский энтузиаст и музейный работник Игорь подготовил авторскую экскурсию на тему «Женщины посёлка Переделкино». Игорь собираеся пройти аттестацию на официального экскурсовода, и ему нужно было протестировать свою экскурсию на каком-нибудь слушателе. Конечно, я не мог упустить такую возможность. Наша экскурсия длилась три часа: началась на улице Павленко и закончилась в доме-музее Галины Серебряковой. Этот музей создан буквально несколько лет назад стараниями Игоря и внучки писательницы Натальи. Здесь мало что напоминает классический музей: ощущение такое, что ты приехал на дачу к бабушке, в тёплую и уютную атмосферу. Игорь и Наталья рассказывают о знаменитой советской писательнице так интересно и живо, с такой любовью, что кажется, будто хозяйка не умерла сорок с лишним лет назад, а живёт в соседней комнате и вышла из дома по делам. Когда экскурсия закончилась, мы ещё побродили по Переделкину мимо писательских домиков, зашли к дому творчеству писателей. Я нашёл во дворике берёзу, около которой фотографировал папу осенью 1983 года, и сфотографировался на том же месте. Эта встреча с юностью пробудила во мне много светлых воспоминаний. Очень хочется приехать сюда снова – погулять в тишине по узким улочкам мимо старых дач и подышать воздухом переделкинских сосен.
Перечитываю «Старость» Симоны де Бовуар перед завтрашним мероприятием в Центре Зотов. Нашла в тексте очень точное объяснение того, зачем я начала часто куда-то ездить/летать (причем это совпало с появлением тревожащего ощущения, что сорокалетие поджидает меня за поворотом и настроено не особо дружественно) и почему каждый раз это приносит силы и мотивацию активно жить и работать, а также держит на плаву мою психику и настроение. Аффективные воспоминания, пробуждающие детство, так дороги нам оттого, что хотя бы на краткое мгновение возвращают ощущение безграничного будущего. Кричит петух в деревне, над которой я различаю шиферные крыши; я иду по лугу, покрытому инеем, — и внезапно это Мериньяк, сердце сжимается: день, который только начинается, раскидывается, огромный, до самого далекого заката; «завтра» — лишь пустой звук; мне досталась вечность.А потом уже — нет; я возвращаюсь в свое время, где годы пролетают так стремительно. Я могу повторить за Ионеско: «Я в том возрасте, <…> когда час равен всего лишь нескольким минутам, когда уже невозможно даже уловить, что такое четверть часа».Чтобы попытаться вернуть плотность детского времени, считает он, лучшее средство — это путешествовать: «С тех пор я каждый день стараюсь зацепиться за что-то устойчивое, отчаянно пытаюсь вернуть себе настоящее, утвердить его, расширить. Я путешествую, чтобы отыскать нетронутый мир, над которым не имело бы власти время. И правда, два дня в дороге, знакомство с новым городом замедляют стремительный бег событий. Два дня в незнакомой стране равны 30 дням, прожитым в привычном месте, где всё съедено изношенностью, стерто привычкой. Привычка шлифует время — мы скользим по нему, как по чересчур натертому паркету. Новый мир, мир, который всегда новый, мир вне времени, вечно молодой — вот что такое рай. Скорость — это не просто адова примета: она и есть сам ад, ускорение падения. Было настоящее, было время — больше нет ни настоящего, ни времени: геометрическая прогрессия падения бросила нас в ничто».
Россия — страна заборовПод этим заголовком хочу похвалить коммунальные службы. Так уж повелось, что любую бронзовую скульптуру принято натирать. И непременно посыпая какой-нибудь байкой "желание сбудется если ..."Но в Петербурге есть нюанс. Значительная часть такой скульптуры историческая. То есть имеет ценность утраченной навсегда эпохи. Как следствие, ее защищают заборами от чужих надежд. Чаще всего из-за таких заборов потом очень сложно рассмотреть какие-то детали. Например, у дверей Казанского собора — там слепки культовых дверей флорентийского баптистерия. Понять их культовость сложно, поскольку не видно ничего.Из последнего, ограждение памятника Петру 1 у Михайловского замка пару лет назад.Но у нас наметился сдвиг! Памятник Пржевальскому в Александровском саду. Там для ласк особенно полюбился нос верблюда. Так вот. Его в этом году ограждать не стали, но включили регулярную озвучку, объясняющую, что смотреть можно, трогать нельзя.Надеюсь, поможет. И оградка там все же не понадобится.
Чудо Георгия о змие. Какие больше нравятся?Новгородские мастера XV века.Паоло Учелло, 1470-е гг.
