Прямо сейчас в русский язык входит новое слово — запретунство.По аналогии с борцунством, то есть бессмысленной борьбой с мелочами, суффикс указывает на бредовость ограничений, когда хотят запретить песни «Сектора газа» или мангу, где девушка любит змея. Ну или вот второкласснице на Урале только что запретили приходить в школу в стилизованном кокошнике. А то чё она? Мало ли что!Запретунство пытаются причислить к проискам иноагентов, что, конечно, смешно. Запретунство — это издержки моратория на политику. Политика есть возможность самостоятельно или в составе неопределённой группы лиц навязывать своё социальное виденье и когда кто-то ограничивает такое волеизъявление, он рано или поздно начинает регулировать и чей-то вкус. В музыке должен быть только дорийский лад! Ну и немного фригийского.Почему так, понятно.Россией управляют выходцы из госбезопасности, которые в общем виде полагают, что 1917 и 1991 случились из-за слабости политического надзора: по сравнению с распадом государства содранный с головы кокошник не значит вообще ничего. Да, это не из Сенатского дворца протянулась рука, но нормы и механизмы привычного за два десятилетия были начертаны именно ею. При этом раздаются голоса, что российское общество интеллектуально и материально подросло, оно само способно создать воспроизводящуюся патриотическую среду, но, как писал Ольшанский, людям из КГБ это в принципе не объяснить. Тем не менее важно, что такие голоса есть.Откуда они взялись?Из-за войны, для победы в которой государство весьма неохотно обратилось к обществу. Это породило столь много независимых акторов — от медиа до боевых подразделений — что они всё чаще заявляют политические претензии. Невозможно представить, чтобы до 2022 конфликт активиста (Евгения Рассказова) и влиятельного депутата Госдумы (Геннадия Семигина) закончился бы для юношества чем-то кроме путешествия во глубину сибирских руд, но в 2024 году это Семигин вынужден покинуть пост сопредседателя «Справедливой России». Ещё не победа, но уже ничья.При столь щедрых авансах у некоторых сложились завышенные ожидания от власти. Якобы она должна измениться, хотя суть любой власти в том, чтобы изменять других.Запретунство — это иммунный ответ системы на попытку поколебать её привычный уклад.Вряд ли такой ответ злонамерен. Он больше похож на растерянность в неожиданных обстоятельствах. Не зря о запретунстве заговорили не в 2022 или 2023, а в 2024 и особенно 2025 годах. Это похоже на попытку жить по-старому в новом доме. Причём запреты чаще всего касаются лишь современных городских жителей, то есть, собственно, тех, кто чего-то требует в рамках закона. Это хорошо видно по отношению к никабу. Казалось бы, нынешние силовики закрепились у власти как раз после победы над исламизмом, то есть запрет никаба созвучен их послужному списку. Даже в единственном субъекте, способном системно возразить на этот счёт (Чечне), никаб находится под сукном. Так почему он не может стать таким же недозволенным, что и радужные флажки?Внятного ответа не существует.Вероятно, дело в том, что запрет никаба — это мощная низовая инициатива, обоснованное требование обывателя, напуганного тем, что в его Черёмушках вдруг появились персонажи как из террористической хроники. Принять такое требование во внимание, тем более удовлетворить его, означает признание своей подотчётности, а это нарушает политическую тишь, на которую поставлено вообще всё. Непонятно? Население с радостью примет запрет никаба и тут же потребует запретить хиджаб, что уже конфликт с российскими мусульманами.Сегодня она пришла в кокошнике. А завтра в чём явится?В логике начальства опасен не тот, кто против, а тот, кому «не поручали», но он зачем-то взял и сделал. О, это вообще страшнее всего.И хотя речь шла о больших категориях, так получилось, что русская литература сегодня представляет их все наперёд. По старой привычке запретунство чувствует себя здесь как дома. В дозволении каждого автора, критика и читателя бороться с этим по мере сил.
