То сопротивление, которое мы видим у взрослых людей по отношению к происходящему — к ИИ, к новым форматам труда, к скорости изменений, к самому факту того, что мир перестал укладываться в привычные объяснения, — это не интеллектуальная слабость и не «отставание» в чистом виде. Это ровно то, чего и следовало ожидать от людей, сформированных конкретной культурной рамкой, в момент, когда эта рамка проходит точку слома. Просвещение всегда стремилось раскрыть нас максимально — сделать способными к пониманию, к автономии, к рациональному действию. Оно обещало, что чем больше человек знает, тем устойчивее он в этом мире себя чувствует. Сейчас это обещание перестает выполняться: знания становится больше, а устойчивости — меньше. И это не личная неудача отдельного человека, это эффект сдвига самой рамки. По сути философия, в которой мы нуждаетмся, должна прийти на смену конструкта эпохи Просвещения. Если вы думаете, что только старик Киссинджер про это рассуждал, я вас расстрою, об этом много материалов у современных философов.Киссинджер замечает и другое — то, что прямо относится к моему наблюдению про комментарии и базовую логику. Информация, говорит он, угрожает поглотить мудрость; пользователи, затопленные в социальных сетях мнениями множеств, отвлекаются от интроспекции. Это та самая сцена, которую видно невооруженным глазом: огромный поток данных, на который наложена крайне слабая рамка их интерпретации. Просвещение, сделав ставку на доступность знания, в каком-то смысле подготовило ситуацию, в которой доступность есть, а способности обращаться с этим знанием — нет. Мы получили инфраструктуру, но не получили культуры ее использования. И на этой почве — закономерно — растет всё то, что мы наблюдаем: упрощение, поляризация, конспирология, выгорание, растерянность.Так вот, к чему я веду. Когда я говорю о том, что нам нужна не еще одна Executive MBA, а программа образования для взрослых, закрывающая лакуны в картине мира, — я говорю не про «вернуть людям школьную физику». Я говорю про более серьезную задачу. Про то, чтобы у взрослого человека была возможность перестроить саму рамку, в которой он понимает мир, — с учетом того, что прежняя рамка перестает удерживать. Это требует возврата к фундаменту: к истории идей, к логике, к тому, как устроены большие культурные сдвиги, к языку, на котором можно говорить о технологиях и об их последствиях. Не для того, чтобы стать философом. А для того, чтобы не оказаться в положении инков перед испанской культурой — образ, который Киссинджер совершенно не случайно достает в финале своих рассуждений.Финал у него, кстати, спокойный. Если, говорит он, не начать эту работу скоро — мы довольно скоро обнаружим, что начали слишком поздно. Он имеет в виду политику и философию ИИ. Но это ровно так же читается и про образование. Если мы не начнем собирать формат, в котором взрослый человек может пересобрать свою картину мира, — мы получим общество, в котором огромное количество умных, состоявшихся, опытных людей будут продолжать раниться об реальность, которая для них уже не описывается прежним языком. И никакое количество новых курсов по навыкам это не закроет, потому что задача не на уровне навыка. Задача на уровне философии и смысла.В этом смысле и образовательная программа, о которой я писала, и сам разговор про «конец Просвещения» — это две стороны одного сюжета. Технология опередила философию. Реальность опередила картину мира. Взрослый человек оказался один на один с тем, к чему его рамка не готовила. И единственный вариант — не делать вид, что хватит еще одного модуля по стратегии, а признать масштаб задачи и начать собирать инструменты, которые этому масштабу соответствуют.
