На выходных была в Питере. Это такое место, где лично мне точнее думается и полнее чувствуется. Это не потому, что Питер – такой прекрасный. Мрачный, странный, гордящийся своим обшарпанным лоском город, чего уж там. Ну вот я тоже к этому его лоску привязана. Но, главное, места на большой воде действуют на меня не так усушающе во всех смыслах, как Москва, моя родная и сложно любимая Москва, от которой у меня иногда песок скрипит на зубах – так она перетирает людские души в труху. Там, у большой воды, мне было естественно встретиться с теми, кого мы в IFS-подходе называем изгнанниками – уязвимыми, ранеными, как правило, детскими частями. Они всегда наполнены эмоциями и чувствами, которые оказались когда-то помеченными как невыносимые (для себя и/или других) и потому были спрятаны – от того и «изгнанники». В их числе могут быть как боль и одиночество, так и гнев с яростью. Но самое печальное, что и радость, счастье, свобода, спонтанность, непосредственность тоже легко остаются в изгнании, если с ними трудно было встретиться когда-то близким. Их место занимает стыд – жгучий или ледяной в своей жгучести, провоцирующий защитные части на нечеловеческие иногда попытки его избежать, делая так, как ожидается, или агрессивно захватывая и эксплуатируя власть. Ну в общем сквозь весь этот многослойный пирог трудно бывает пробраться к задающим всему тон одиночеству и покинутости. Еще труднее остаться с ними хотя бы на какое-то время, подержать за руку. Я последнее время нащупываю их как эхо невозможности отпустить… Оказывается вдруг, что разные цепляния – это судорожная невозможность отпустить – вот ведь сюрприз, блин! – маму. Смерть ее – это вообще неперевариваемое что-то для многих частей – как, после всех усилий быть ей нужной и рядом, все могло закончиться вот этим??? Она просто умерла??? Да что ж такое-то!!!! Очень много в этом месте стыда и всего-всего. Но, если смотреть на воду, идти вдоль воды, дышать водой, то нет-нет, да и, заплачешь, наконец, и вода пойдет вместе с тобой, в тебе, за тобой и рядом. И вдруг мелькнет ощущение одиночества как благословения отдельности. Только на миг, но все же…Побудьте со своими изгнанниками, чтобы ощутить отделенность как силу и благословение, а также как дорогу к близости.Там, на Неве, в синеве,нежданно ослепшей от солнца. С мартовской шахматкой льда,скользящей в подводное небо. Мне было проще взять тебя заруку, горе мое!Мне было слаще испытывать эту тоскливую негу. До одиночества жадные набережные столиц,нянчащие воображаемыхза грудиною птиц. В вашем сияющем холоде легче топкую боль с детства озябшего голода взять на прогулку с собой. В люльке неровных шаговразбалтывала слезы. Пену и пузыри сдувала с губы распухшей. Мне так легко прижать тебя к сердцу, горе мое,если утоплен движением стыдв талую сушу. Одиночеству верные жесткие берега! Держите недостоверное плотно, наверняка. Слюни распустят призракисамых упорных надежд,допуская немыслимое горе без всяких мреж. Там в синеве на солнцережущем лед на плитки.Там у воды, умеющей быть даже в камне беспечной. Мне было легче признать тебе,горе мое:ты не схватила за руку маму навечно.ты не схватилась за руку мамы навечно…
