Возвращаясь к формализму, пуризму и прочим страшным словам. Если музыка – всего лишь звуковая структура, которая не выражает и не сообщает ничего, кроме звуков, то как объяснить её выразительные качества? Почему есть грустная и веселая музыка, почему мы чувствуем радость или грусть при прослушивании музыки, если у неё нет никакой семантики? Если Героическая симфония Бетховена – всего лишь, по словам аналитического философа музыки Питера Киви, «великолепная абстрактная звуковая структура, один большой красивый шум, который не значит ничего», явно не передает идею героизма, хотя, как кажется, должна, то почему она вызывает такие грандиозные чувства, почему Allegro con brio этой симфонии вызывает предощущение величественного и трагического? Для Киви музыка не несет сообщения, которое нужно разгадать, кода, который нужно расшифровать, не несет пропозиций и философских идей – и тем не менее у нее есть выразительные свойства, связанные с эмоциями, она может провоцировать образы, мысли, настраивать наше сознание на определенный лад. Киви называл свою позицию «усиленным формализмом» – да, музыка формальна, не имеет семантики, но объективно обладает свойствами экспрессии как раз за счет своей структуры. Эта концепция Киви получила название «контурной теории». Задолго до знакомства с этой идеей я пришел к схожим выводам, которые озвучиваю, к примеру, в книге «Звучащая логика» – музыка вызывает чувства, потому что структура музыки, ее динамики, подобны структурам эмоций.Пример из Киви – музыка может заставить нас волноваться, потому что её структура, скажем, прелюдирование на скрипке, может быть подобно речи, интонации, мимике взволнованного человека. Для Киви важно то, что он называет «звуковой картой тела», музыкальная выразительность тесно для него связана с поведением тел. С моей точки зрения, ассоциация происходит глубже – на уровне сознания, музыка как форма мышления звуками во времени способна создавать ассоциации со структурно-подобными динамиками сознания, т. е. чувствами, эмоциями, мыслями, образами, нарративами, которые мы рассказываем себе и другим.Скажем, пример развертывания подобной мысли – содержание базовой структуры «вопрос-ответ» в инструментальной музыке из моей статьи:Но почему мы вообще склонны слышать в этих абстрактных структурах «истории», наполнять их с помощью нашего воображения сюжетами и образами, то есть вербализуемым материалом? Это такая же фундаментальная особенность человеческого восприятия, как и парейдолия — способность видеть знакомые образы (например, лица) в случайных формах облаков, трещин на камне или узорах ветвей. Этот феномен находит объяснение в современных нейробиологических исследованиях. Наше восприятие креативно и активно (и эта мысль властвует над европейской эпистемологией начиная ещё с Канта), мозг не просто пассивно воспринимает звук, а активно предвосхищает его развитие, ищет в нём знакомые силуэты, интерпретирует его и ассоциирует его с другими образами и опытом, содержащимся в памяти и других функциях сознания. Композиторы, иногда интуитивно, но чаще осознанно, играют с этими ожиданиями: создают напряжение через диссонанс или задержку разрешения и дарят катарсис, когда ожидание наконец удовлетворяется. Или, напротив, максимально избегают всякого ответа — напряжение нарастает до невыносимости и делает ответ на вопрос, которого так и не случается, делом метафизического масштаба. Этот механизм — «вопрос — ответ», «проблема — решение» — является простейшей нарративной единицей, протонарративом. Таким образом, музыка рассказывает истории потому, что её временная структура напрямую резонирует с фундаментальными когнитивными паттернами, с помощью которых мы осмысливаем любой поток событий в нашей жизни.#zettel
