Иногда приходится невольно уходить мыслями в политическую философию. Хочу поделиться выводом из одного такого странствия. Его нетрудно найти и в других моих текстах, если знать, что искать.Устойчивость дурного порядка сильно переоценивают. Ему приписывают почти природную прочность, словно он стоит сам по себе. Между тем он держится на гораздо более вязком веществе: на привычке людей беречь свой маленький мир ценой умолчаний. На взращенной вере в правила истории, по которым справедливость однажды восторжествует, дурное получит воздаяние, добро победит уже в силу собственной идеи. Здесь всегда угадывается мотив некой силы, которая однажды возьмет на себя ответственность за осуществление того, во что человек верит. Не возьмет.Самый надежный союзник несвободы далеко не только страх. Он слишком очевиден. Гораздо важнее устройство человеческого «Я»: его привязанностей, его стремления сберечь себя. Именно там созревает желание, чтобы дома было тихо, чтобы с близкими не рвалось, чтобы тяжелый разговор можно было отложить. Там возникает компромисс, который кажется частным и безобидным. В действительности через него в жизнь входит чужая норма. Через него сохраняется ощущение, будто можно жить как прежде, терпеть, ждать, не доводя дело до разрыва между совестью и связью.В этом и скрыта ловушка стабильности, как и ловушка нормальности, которые вполне подлежат монополизации. Их принимают за факт, хотя они оказываются лишь результатом бесконечных уступок. Каждый раз, когда человек соглашается молчать ради покоя, он не просто спасает отношения. Он помогает существующему порядку казаться естественным. Он оставляет нетронутой ту почву, на которой потом вырастают новые требования к терпению.Особенно наглядно это видно в самых близких отношениях. Люди выбирают стратегию молчания, чтобы сохранить хотя бы толику устойчивости. Бездействие ради надежды на правильное или хотя бы какое-то движение по старой колее. Только эта малая устойчивость питает другую, более крупную, уже монополизированную. Через удобный, щадящий контакт продолжают звучать и действовать идеи той нормальности, которая определяет жизнь человека так, как ему самому неприятно. Открытым сторонникам порядка можно говорить. При них — нельзя. Им прощается даже вполне действенная поддержка порядка, меняющего жизнь других в нежелательную для них сторону. То они старенькие и их надо понять, то от них как-то зависят, и так далее. Можно найти уйму объяснений, оказывающихся оправданиями, так как они встраиваются в этическую проблематику. Масштаб этих последствий слишком велик, чтобы удерживать его в поле зрения постоянно, поэтому их проще не замечать, надеясь сохранить хрупкую связь, которая уже давно вымарывается изнутри.Ошибка гуманистического взгляда часто в том, что он принимает формальную человечность за нравственную гарантию. Но человек не перестает быть человеком, когда становится средством дурного порядка. Напротив, именно как человек — говорящий, судящий, оправдывающий, прощающий насилие — он и делает этот порядок возможным. Порядок мыслит и действует через тех, кто отдал ей свой язык, свой стыд и свою меру допустимого.Есть и еще одно заблуждение. Часто кажется, будто опора дурного порядка действительно принадлежит ему. Будто его обслуживающий слой включен в нечто большое, прочное, обещающее своим людям покровительство и смысл. В действительности эта принадлежность мнимая. Таким людям дают не место, а функцию. Не участие, а чувство сопричастности. Не достоинство, а роль при чужой силе. Они нужны постольку, поскольку придают этой силе объем — видимость множества. Между тем сам порядок сводится к крохотному кругу лиц, которому не требуется настоящее сообщество. Ему достаточно обслуживания.
