С финскими друзьями сходили в Royal Opera House на Бориса Годунова.Впечатлило то, что преимущественно британский каст выучил огромные партии на русском. Это оказалось поводом и для гордости, и для критики. Язык не прощает фонетического подражания: он не просто средство передачи текста, но носитель психологической истины.Я не верю страданиям Бориса, если он поёт:— Мне счастья неть [Mn’e stchasty’a net’]Трагедия Царя не раскрыта абсолютно. Вместо внутреннего распада личности мы получаем почти назидательную схему: детоубийца совершил большой грех, осознал, раскаялся, испытал страдание и умер. Такая линейность лишает драму её главной силы — метафизической неопределённости вины и ответственности, столь важной у Мусоргского.Зато финал неожиданно приобретает самостоятельную выразительность. В отличие от многих постановок, где кульминация сосредоточена на фигуре Бориса, здесь смысл смещается к будущему власти. Мальчик оказывается между Гришкой и Шуйским. Как говорится, в комнате были трое: …, … и вопрос «Что будет с Россией?»Последняя сцена оставляет зрителя в состоянии тревоги, а не катарсиса. Жезл, прочитанный как нож, превращает символ власти в инструмент насилия. Вместо завершения — угроза продолжения. Режиссер хотел создать высказывание о России — это у него получилось.
