Прочла рассказ Джона Чивера The Enormous Radio (по-моему на русский перевели как “Исполинское радио”, но тот перевод, который я нашла и бегло пролистала, показался мне неудачным). Опубликован в The New Yorker в 1947-м; речь там про молодую пару — родителей двух ангелочков, которые покупают радиоприёмник взамен сломавшегося. Новый неожиданно велик, страшно уродлив, светится зелёным и ведёт себя агрессивно (при первом включении спонтанно выдаёт такую волну звука, что в симпатичной гостиной симпатичной пары с полок летят мелкие предметы). Дальше по законам магического реализма выясняется, что приёмник обладает необъяснимой способностью вперемешку с музыкой транслировать разговоры из чужих квартир — и мир главной героини, приличной девушки по имени Айрин — мало-помалу разъезжается. За несколько дней она слышит какое-то количество семейных свар, пьяных вечеринок и отчаянных ночных разговоров; один человек избивает жену, второй отказывается положить онкологическую тёщу в больницу, говоря жене что денег на это у него нет; кто-то спит с портье, кто-то болен туберкулёзом, кто-то тихо инструктирует обслугу наливать гостям, что попроще, бухло подешевле; кто-то намеревается продать найденный в ванной бриллиант, хотя точно знает, какая гостья его обронила, и так далее. Кончается тем, что Айрин начинает компульсивно слушать и не может остановиться, несмотря на чувство ужаса и брезгливости. Сначала она со слезами просит мужа подтвердить, что, в отличие от всех лживых и порочных людей, голоса которых изрыгает гигантское радио, они с ним добрые и порядочные. И сначала муж вроде говорит “да, дорогая” и “конечно, дорогая”, но потом выясняется что к сожалению нет, и кончается всё грустно. Почему я пишу про это здесь — в рассказе упомянуто много музыки, причём она названа подробно и неслучайно. Гигантское радио в неожиданные моменты всё же выполняет ту функцию, ради которой было куплено, и по мере того, как Айрин погружается в помойные недра чужих жизней, она также слушает то квинтет Моцарта (вероятно, кларнетовый?), то “Море” Дебюсси, то вердиевские хиты, то Шопена, то Девятую Бетховена (где, понятное дело, братаются и обнимаются миллионы). И тут много всего — и каноническая европейская классика как символ буржуазной “культурности” и часть социального фасада, из-за которого доносится скрежет реальной жизни; и музыка как эдемский садик, приют гармонии, из которого Айрин навсегда теперь изгнана; и правильная музыка, которую слушают правильные люди — она за недорого даёт слушателю чувство собственной нравственности, не требуя реального нравственного действия; а ещё актуальная в 40-х идея гротескности высокого искусства с доставкой на дом (демоническим предметом становится именно радиоприёмник, который вторгается в квартиру и грубо лишает супругов невинности — как раз в 40-х на культуру радиотрансляций классической музыки обрушивался Адорно). А ещё очевидно, что у Айрин был ранний прототип алгоритмической ленты: подписалась она на Моцарта с Шубертом, но машинка поняла её интересы и стала подсовывать ей соседские драки и скриншоты чужих переписок — и Айрин пару раз содрогнулась, а потом, как любой современный пользователь, обнаружила что это гораздо интереснее.
